Внешне он выглядел суетливым и равнодушным, многим казался беспощадной мясорубкой. Но Вера не просто родилась в нём… За свои долгие хождения, сбив не одну пару каблуков, она полюбила слушать земное дыхание. Всегда помнила, что под плотным слоем дорог и панцирем домов спрятана всё та же земля. Плененная, закатанная в асфальт, стиснутая со всех сторон, она, наверное, задыхалась вдали от неба. Вере даже казалось, что неустойчивая погода — дожди и снежные бури, капризные ветра, внезапная жара или резкое похолодание, — все это накатывало по зову заброшенной земли и нарочно терзало людей, забывших её под камнями.
В сумке затарахтел мобильник. Вера, тыча в кнопку, на ходу узнавая Петькин голос, заволновалась:
— Да, родной, слушаю тебя. Что случилось?
Петька отозвался недовольным тоном:
— Да нет, всё в порядке, уроки делаю.
И тут же завыяснял требовательно:
— Мам, а как правильно сказать — 'пися ручкой' или 'пиша ручкой'?!
— Может, лучше 'написав'? — растерялась Вера.
В ответ разочарованное:
— Ладно. Я лучше Юрику перезвоню.
Глянув на часы, Вера прибавила ходу. А то, если б Петька не позвонил, так и пропустила бы, загулявшись, встречу. Вон Егорий переминается с ноги на ногу у подъезда искомого дома. Наверняка, не меньше получаса тут околачивается. Он всегда приходит много раньше, чем нужно. А к назначенному времени уже чувствует себя обманутым и смотрит обиженно. Эх, Григорий Егорьевич, в Вашем возрасте пора бы угомониться… Но сегодня он — Егорий-коршун. И Вера с удивлением это отметила. Взлохмаченная, клокастая, пестрая из-за пробивающейся седины шевелюра. Крючковатый нос, цепкий глаз, узенькая заостренная бородка. Глаза птичьи — круглые, внимательные. На просмотр неожиданно притащил с собой старенькую маму. Она тоже разглядывает мир круглыми, но не такими цепкими, а больше — удивлёнными, глазами.
Про себя Вера отметила, что мама у Егория, несмотря на почтенный возраст, очень даже модная — в приталенном пальто кремового цвета, в кремовой круглой шляпке и розовом шарфике. Ростом — совсем маленькая. Рядом с огромным, раскачивающимся в такт своим мыслям Егорием, мама выглядит, как едва научившийся ходить ребенок. Смотрит на сына совсем по-детски — снизу вверх, беспомощно и с надеждой.
Вариант выплыл только вчера, но с утра Григорий Егорьевич уже побывал возле дома. Обнюхал и исследовал все подъезды, пошарил по чердакам. Познакомился с соседями, проверил техническое состояние. Теперь, судя по его азартному, хищному виду, был готов проникнуть в недра квартиры. Наконец, двери подъезда, затем лифта, затем квартиры — распахнулись, и посетителей принял в свои объятия 'сталинский ампир'. Просторные комнаты-залы, потолки с лепниной, необъятная кухня и коридор, по которому можно ездить на велосипеде. Облупившаяся ванна размером с маленький бассейн. Балкон с колоннами в виде скипетра и 'державы'. Сквозь огромные окна с рассохшимися рамами при желании мог шагнуть целый батальон самоубийц. Солидные дубовые карнизы отягощали лиловые занавеси с густой бахромой.
Обоям в квартире, судя по изношенности, было лет пятьдесят, но их гуманно прикрывали фотографии в рамочках и картины, писаные маслом. Хозяйка — высокая большеносая дама почтенного возраста, с тонким станом, обтянутым чем-то бархатным, встретила их в прихожей. Охотно растолковала присутствующим, что на самой мелкой из настенных фотографий — её отец и мама нежно улыбаются друг другу. Отец — курчавый, горбоносый, с тонкими чертами лица. Мама — с шелковым струением волос, разделенным прямым пробором. С нежным выражением и классическими пропорциями. Он — в мягкой широкополой, а мама — в круглой шляпе, низко надвинутой на смеющиеся глаза.
— До чего же Ваш папа похож на молодого Блока! — восторженно пискнула мама Егория.
У них тут же вспыхнул оживленный разговор с хозяйкой. Со стороны дам только и доносилось: 'Ах, неужели? Мы тоже перед войной жили на Арбате… В каком, каком году, Вы говорите?!'. Егорий, не обращая внимания на происходящее, ползал с рулеткой вдоль плинтусов и простукивал стены. Терпеливо дождавшись, пока он всё обмерит и обстучит, все дружно направились в следующую комнату. Там маму Егория ждал новый сюрприз, от которого аж сердце захолонуло.
Захватив в просторной комнате половину пространства, в полумраке поблескивал рояль. На пюпитре бледнели раскрытые ноты. Поверх рояля была брошена шелковая ткань цвета чайных роз. Беззвучно, как дремлющая стрекоза, полотнище трепетало от сквозняка. Но легковесной ткани — не улететь, ни соскользнуть. Она надежно придавлена бронзовой копией 'Медного всадника'. В тяжелом литом подсвечнике виднелась неоплавленная витая свеча. В глубине комнаты, украшая антикварную тумбу, по соседству с бесконечными рядами книг так нелепо, так грустно серебрился телевизор Samsung.
'Родственники что ли купили? — мелькнуло в голове у Веры. — Или ученики? Сама — вряд ли'.
В ответ на её мысли с поверхности донеслось: