Впервые за долгие месяцы кто-то так явно заинтересовался её жизнью, её чувствами. С Мариной всё было по-другому. В чувствах подруги Вера сама торопилась раствориться, задвигая свои в какой-то неприметный чуланчик. А тут… Даже ком подкатил к горлу. В груди сжалось и защипало. Она не знала, что ещё из себя выдавить. Не хотела, чтобы Кит видел, как слёзы навернулись на глаза. Дитёнок внутри Веры просыпался, открывал глазки, искал — кому улыбнуться. Испуганный или растерянный ребёнок в собственной душе был хорошо ей знаком. А вот счастливый ребенок, доверчиво потопавший навстречу другому, пробудился впервые за много лет.
— А сын как? Муж-то помогает? — лицо Никиты озарило сочувствие. В голосе появилась мягкость и понимание. Взгляд показался Вере нежным. Но ещё больше её поразило, что смотрел он не на неё, а как бы внутрь её.
— Никит, ну ты же сам знаешь. Всё — одна! Он, может, и хотел бы помогать… Но я же знаю, что он не искренне. Пытается выглядеть хорошим в собственных глазах. А мне его жалость не нужна.
— Ну, так уж и не нужна? — свернул губы трубочкой Кит, словно общался с грудным ребенком.
Вера с ужасом почувствовала, что сейчас разревётся. Господи, как же ей была нужна жалость, как нужна! И хоть бы кто-нибудь пожалел… Она и думать забыла о долгих часах, потраченных Мариной на её утешение. Почему-то Маринина жалость больше не казалась ей неподдельной. Похоже, подруга, как и бывший муж, жалела Веру по обязанности. К тому же в надвигающейся потере самой Марины поддержать её было некому.
Кит, кашлянув, поменял позу, сместившись в сторону Веры. Заметив, что дистанция между ними сократилась, она судорожно притянула сумку. Прикрыла ей колени, бессознательно загораживаясь. Кит, уловив в воздухе какое-то напряжение, снова отстранился. Нехотя откинулся на спинку кресла.
Вера сама не знала, чему заранее сопротивлялась. Что он должен был сделать, чтобы смягчить её? Сказать ей какие-то особенные слова? Наплести, что она давно ему нравится? А, может, ей просто нужно было побольше времени — приготовиться, настроится… Как-то слишком уж внезапно всё нахлынуло. И Вера не могла изгнать из тела оцепенение, как ни старалась. Руки и ноги оставались деревянными. Улыбка — приклеенной. Голова и плечи выдвинулись вперед, как у борца перед атакой. Туловище сжалось в комочек, словно защищая от удара свою бесценную сердцевинку.
Никак не удавалось найти удобную позу в кресле. В любом положении было неловко. Шея совсем затекла оттого, что Вере неотрывно смотрела на Кита, боясь отвернуться. Не Кита, конечно, боялась… А того, что как-нибудь слишком неловко выплеснется наружу её паника. Она заранее знала, что не сможет быть такой, как надо, — лёгкой, женственной, непринужденной. Знала, что любой её жест, движение или фраза будут нелепыми, разрушат атмосферу интимности, едва та возникнет. Лучше даже и не пытаться. Потому что всё будет неправдой и насилием над собой. Правдой же для Веры сейчас было только одно: желание забиться в угол и лить там мелкие злые слезы. От того, что она — не такая, не такая, не такая, какой нужно быть! Ну, не вообще 'быть', а быть такой, чтобы любили.
Вера не смогла бы толком объяснить, почему чувствует себя всеми брошенной. Ей вечно казалось, что люди её используют. Ценят лишь за то полезное, что она и без того стремилась им сделать. Ну, или сами слишком озабочены своей 'полезностью'… Бывший муж с ней внимателен только из-за сына и чувства вины. Подруга, зная своё превосходство, чувствует себя обязанной ей помогать. А вот не нуждалась бы Вера в жалости, не была бы такой одинокой — и кто бы тогда вообще о ней вспомнил? Одиночество было последним шансом привлечь внимание. И Вера поддавалась, шла у беспомощности на поводу, смаковала свою неприкаянность… Но в последний момент у неё всегда выстреливало: 'Нет, не обманете! Не сама я вам нужна, а что-то другое. Или вы — из жалости! Хотите быть хорошими?'.
— Ну, что — поедем? — потухшим голосом спросила она Кита.
Кит с сомнением искоса взглянул на неё. Губы скривила едва заметная обида. И Вере хватило этого знака. Значит, она уже всё испортила одним своим видом. Уже разочаровала его, оттолкнула. Так она и думала!
— Ты что — куда-то торопишься? — с едкой горчинкой в голосе поинтересовался Кит.
— Да, нет, не тороплюсь, — поспешила опровергнуть Вера.
Излишняя горячность в ответе тоже была не естественна. Уж слишком она торопилась спрятать свои страхи. И он, конечно, почувствовал, что что-то неладно. Расстроенная Вера даже не заметила, как сумка сползла с колен, а улыбка — с лица. Уткнувшись глазами в пейзаж за окном, она ждала, когда Кит вот-вот газанет, и они поедут дальше. Даже не заметила, как, утратив неестественную улыбку, обрела мягкость. Черты лица расправились, посветлели. Отпечаток обиды на жизнь ещё прятался в уголках губ, но поза ребенка, ожидающего удара, исчезла. Вера спокойно расползлась по креслу, отставила в сторону сумку… Опасаться ей больше нечего. Все равно она уже всё испортила.