Она вспомнила, как напустилась на Кита в китайской чайной. Мысленно увидела себя, взахлёб и рагорячённо спорящую с ним. Тогда Вера самоуверенно твердила о возможности влиять на других — в ответ на вздохи напарника о недоступной загранице. А к концу того же дня сдулась, словно проколотая шина, и чувствовала себя полным ничтожеством…
'Что же, что может служить нам ориентиром? — мысленно прикидывала Вера. — Довольство человека собственной жизнью? Ну, таких 'довольных' — кругом тьмы… А копни глубже, и окажется, что почти все силы брошены на отвлечение — чтобы заглушить в душе ноющее чувство неудовлетворённости собой. И даже не чем-то конкретно люди недовольны, а просто непонятно откуда внутри с годами разрастается дыра. Расщелина, из которой дышит пустотой… Полынья'.
Вера представила, что умри она прямо сию минуту, ничто в мире не шелохнётся. Ни на ком, кроме сына Петечки, это не отразится. Да и то потому, что он слишком мал ещё и во многом зависит от мамы… Но в целом нигде и ничто. Ну, Кит вздохнёт, но найдёт себе нового напарника. Ну, Марина погрустит, и будет жить дальше. Вера и не мнила себя настолько значимой персоной, чтобы претендовать на широкое внимание. Пусть мир себе стоит недвижимо. Однако утекать в песок, таять в воздухе, даже не успев почувствовать, что ты на самом-то деле 'был', - вот с этим невозможно смириться! Только ради этого Вера и барахталась, надеясь поймать в воздухе отгадку — как сделать так, чтобы не растаять вместе с первым снегом.
— Кстати, Софьюшка, — встрепенулась Марина. — Не знаю, успею ли до отъезда к тебе выбраться… Передавай привет Питеру! А то ведь неизвестно, когда теперь его увижу.
— Как же ты будешь без Питера-то? — разулыбалась Софья. — Вы же студенточками каждый год ко мне с Верой приезжали.
Ей так хотелось их снова объединить — хотя бы через воспоминания.
— Да уж, приезжали, — очнулась от мыслей Вера. — Прямо как в Мекку.
— К чему поминать такую даль! — отшутилась Софья, избегавшая восторженности даже по адресу любимого города. — У нас и поближе, чем Мекка, святыни есть.
Вера заупрямилась. В этом случае Софьин авторитет ей не указ. Заложив руки за голову и откинувшись на стуле, она мечтательно завспоминала:
— Эх, Питер, Питер… Наша интеллигентская Мекка! Вот говорят о нем 'северная Венеция'. А, по-моему, он больше похож на Париж. Когда видишь дом архитектора Лидваля… Марин, помнишь? Желтовато-горчичный модерн на красно-гранитном цоколе. Разноэтажные корпуса и симфония окон. По стенам расползлись барельефы в виде пауков, грибов, сов. Квадратный двор обнесён решёткой, а сквозь неё деревья на улицу тянутся. Я как увидела всё это поздней весной на фоне густо-синего неба, — ну Моне, совершенный Моне! Ожившая репродукция! Картина 'Бульвар капуцинов'. Там и открытое кафе неподалеку. В нём сидят прямо на улице — по-парижски.
— По-моему, больше на Писсарро похоже, — ухмыльнулась Софья, радуясь, что втянула Веру в разговор. — 'Бульвар Монмартр облачным утром'… Вот с этой картиной действительно по атмосфере есть что-то общее.
Ей показалось, что привычная Верина восторженность начала возвращаться. А там, глядишь, и обида потихоньку улетучится. Свыкнется она с мыслью о Маринином отъезде. Будет по-прежнему мечтать о подруге. Ждать её писем. Писать в ответ километровые трактаты с подробным изложением своих ежедневных мыслей. Лишь бы не погасшие глаза, которые Софья в первый же момент подметила у Веры. В молодости Вера могла жить только в состоянии пылкой увлеченности — как костерок, легко чахнущий без веточек. Если ей нечем было восхищаться, она это срочно выдумывала.
— С Парижем у тебя — поверхностное сравнение, — сразу воспротивилась Марина. — Ты же, Вер, судишь по картинкам, да по фотографиям. В самом-то Париже ты ни разу не была… Неизвестно, как там всё выглядит на самом деле.
— А знаешь, — грубовато перебила Марину Вера, чувствуя её правоту. — Это для русского восприятия очень типично — верить в образ. Обобщенная 'картинка' сразу передает суть, самое существо дела. Зачем блуждать по частностям?
— Вот потому мы и создать здесь ничего не можем, — сдержанно отозвалась Марина, — что пренебрегаем частностями.
Уловив Костины интонации и даже различив скрытые цитаты, Вера перешла в наступление:
— Ты готова уехать заграницу, потому что способна жить среди частностей — вдалеке от целостного, синтетического взгляда на вещи. А я — нет, — жестким тоном, как идейному противнику, отрезала она.
— Не знаю насчет целостного взгляда на вещи… Но, как любит повторять Костя, эта страна — не для жизни. Разве что — для философии, — ещё больше замкнулась в ответ Марина, теперь уже открыто ссылаясь на мужа.
Пусть Вера позлится. Если Костя прав, то не скрывать же этого — только потому, что кто-то бесится и подпрыгивает от одного упоминания его имени. Маринин голос зазвучал холодно и отчужденно. Никто друг на друга не бросался. Не кричал. Не бил тарелки. Но от взаимного холода, расползшегося по кухне, Софье стало не по себе. Она инстинктивно глотнула простывшего чаю, чтобы согреться.
