— В этой стране тянет всеми способами 'ходить по краю' — колоться, запойно пить, обретать веру или, наоборот, отрекаться от неё и впадать в атеизм… Метать бомбы, устраивать революции. Стрелять в царя, бросаться на амбразуру и выдавать стахановские вахты, — с горькой насмешкой перечисляла Марина. — Здесь такое экстремальное ощущение жизни, как будто падаешь с парашютом и у тебя три минуты в запасе — на всё, про всё! А жить-то хочется по-человечески — спокойно, удобно.
Судя по интонациям, Марина была крайне задета. Мировоззренческие споры не слишком её волновали. Пусть каждый думает, что хочет. Но тон, тон, какой себе позволила Вера! Непримиримое выражение лица, колючие глазки, озлобление! Обычно Марина никому не позволяла так с собой разговаривать. Умела осадить обидчика одним взглядом. А уж выслушивать всё это от Веры, с которой она носилась, как с малым ребенком, — верх нелепости.
Марина отвернулась к окну. Софья срочно принялась веселить их рассказом о том, как всё лето боролась с Олежкиной ангиной. С трудом купленные билеты на юг пришлось сдать, и на дачу к друзьям они так и не поехали. Да и от чудом свалившейся на голову конференции ей пришлось отказаться. Конференция проходила в Швеции, дорога и жилье оплачивались спонсорами. Для Софьи это была уникальная возможность выбраться на недельку за границу. Увидеть что-то ещё кроме родного Питера. С уважаемыми коллегами лично познакомиться. Но что поделаешь — все планы перечеркнула безжалостная ангина. Так они с сыном и просидели, почти не выходя из квартиры, целое лето. Даже ученики к ней не приходили — боялись заразиться. Оставить сына больше чем на час было невозможно — при температуре-то в 39. А раз нет учеников, то нет и денег. Обхохочешься…
Марина уже давно приземлилась на стул возле Софьи. Их с Верой лица посветлели, отразили сочувствие. Спохватившись о забытой роли хозяйки, Марина щелкнула кнопкой электрочайника. И ласково подсказала, заглядывая Софье в глаза:
— Может, ещё чайку?
Софья с готовностью потянулась к заварному чайничку. Вера тоже примостила свою чашку под матовую струю. По кухне разлился тонкий аромат лепестков роз с голубикой и макадамским орехом.
За окнами, несмотря на обеденное время, потемнело от низких туч. Снег повалил густыми хлопьями. Марина включила лампу над столом. Задернула шторы с ползучим геометрическим рисунком. Золотой узор на тёмно-синих чашках заискрился блёклыми огоньками. В дверь отчаянно зазвонили, отрывисто и нетерпеливо. В дверях появилась Аля — большеглазая, тоненькая, раскрасневшаяся после улицы. На волосах дотаивали снежинки. Внимательным взглядом окинула гостей. Марина смущенно, почти оправдываясь, объяснила:
— Алечка, супа сегодня нет — картошка кончилась. Будешь курицу? Фаршированная — с грибами и орехами. Как ты любишь.
Пока Аля вяло поглощала курицу, завязался разговор о её успехах в музыкальной школе. Хвалила и восторгалась, впрочем, одна Вера. Софья выступила в роли заинтересованного слушателя. Марина, как мать, предпочитала хранить сдержанное молчание. Со скромным достоинством принимала похвалы своему ребенку. Ну, и заодно демонстрировала дочке, что не стоит забывать об ответственности и упорном труде.
— Они уезжают, не доучившись последнего года в музыкальной школе! — не утерпев, пожаловалась Софье Вера. — Даже годика не могли подождать. А Аля так замечательно поёт, обожает свой хор. У неё дивная учительница, каких не бывает.
В Марининых глазах отразились смятение и укоризна. Она не любила публичного обсуждения своей частной жизни. Да и что в такой ситуации можно сделать? Жалеть об учительнице и казнить себя попусту? Жаловаться на мужа и подрывать в Алиных глазах авторитет отца? Ох, Вера… Как всегда — ни малейшего такта!
Но вслух Марина лишь пролепетала:
— Костя хочет, чтобы она в будущем занялась экономикой.
— Да экономистов сейчас — пруд пруди! — осуждающе фыркнула Вера. — В любой точке пространства плюнь — и попадешь в экономиста или в менеджера. Глупо ради воображаемого расчета отказываться от явного таланта, — только потому, что экономисту, видите ли, проще найти работу. У Али такой редкий голос!
— Даже если это так, — сухо произнесла Марина. — Все знают, как тяжело пробиться в искусстве, привлечь к себе внимание! Только единицы могут быть замечены…
— То есть тебя беспокоят исключительно вопросы выживания? — вскинулась Вера. — А душевное состояние ребенка тебе безразлично?
Софья заново поразилась её задиристости.
— Мы с Костей хотим для неё благополучия, — Марина устало опустила голову, показывая, что утомлена. — Без уверенности в своем будущем ей вряд ли будет хорошо.
— Не ей, а вам! — подскочила со стула Вера. И даже сама испугалась резкости своего жеста. — Нет, и не может быть в жизни никакой уверенности! Как будто менеджеры не вылетают со своих денежных работ… Ни у кого нет уверенности!
