Мы сидим все вместе, обедаем. Что-то Чжу серьёзен и молчалив. Он к своим ездил, чем-то его там загрузили.
— Ничего страшного не случилось. Когда я на сцене выступала с коронками, мы чуть ли не полуголые на сцене отплясывали. Подумаешь, узнали, какого цвета у неё шортики. И что? Про цвет моих трусиков вся Корея два года в курсе была…
— Юна! — мама замахивается на меня, но я предусмотрительная, сижу за мужем.
— Ты привычная, — бурчит СунОк, — а мне стыдно…
— Стыдится надо того, что ты избивала меня и рёбра пинками ломала, а не всякой ерунды, в которой ты даже не виновата, — парирую я.
— Юна, прекрати! — опять шумит мама, СунОк набычивается.
— Слушай, Чжу, — вспоминаю идею, которую придумала ещё в агентстве, — надо СунОк срочно сменить симку. Новый номер она даст только нам и своим работницам. Так мы сразу разделим всех подозреваемых на две части.
— Холь! — ЧжуВон смотрит на меня с уважением. Сразу всё понимает, в отличие от моих куриц. Те требуют разъяснений. Мне не жалко.
— Если шантажист перезвонит по новому номеру, то, значит, он связан с кем-то из твоих работниц. Если нет, это кто-то из твоих бывших подружаек-ёнесаек.
За дело мы принимаемся сразу, не откладывая в долгий ящик. Делаем заказ в магазин, можем себе позволить. Через полчаса симку доставляют. Ещё через полчаса СунОк заносит наши номера и своих работниц на новую симку.
— Юна, а почему ты сейчас не требуешь, чтобы я тебя на руках отнёс? — ЧжуВон вопрошает меня на лестнице, мы идём в его рабочий кабинет. Что-то он мне сказать хочет.
— У тебя сразу распутные мысли появляются, а днём секс под запретом.
— Выходной же… — бурчит пацак.
— Так ты меня чего позвал? На маленькое совещание или просто уединиться хочешь? — на вопрос ребром отвечать сразу он не готов.
В кабинете.
— Разговор с отцом у меня был, — начинает ЧжуВон. — Немного туманный. Некто из самых влиятельных чеболей, — не спрашивай кто, не знаю, — попросил отца передать тебе, что они не очень довольны твоими неосторожными публичными высказываниями.
— Некто важный, — резюмирую по размышлении, — обращается к твоему отцу, чтобы он передал мне через тебя своё неудовольствие. Похоже на испорченный телефон.
— Что такое «испорченный телефон»?
Приходится рассказывать про эту игру, которую вдруг затевает со мной некто важный, пожелавший остаться неизвестным.
— Обратная связь подразумевается? — этого ЧжуВон не знает. Это как понимать? Некто важен настолько, что его моя реакция не интересует?
— Давай подумаем, что делать и как.
— Это не только слова, — ЧжуВон будто решается сказать о чём-то. — Я никак не могу купить кинокомпанию. У нас немало таких, на грани банкротства. Уже третья компания требует за контрольный пакет акций какие-то ненормальные деньги.
— Подожди-ка, — высчитываю даты, — ты начал переговоры с первой задолго до того шума с чеболями.
— Первая компания могла и сама по себе от реальности оторваться. И они столько не требовали, как третья.
Требую подробности и получаю. Вторая вдруг передумала продаваться. Третья запросила двадцать пять миллионов долларов. Совсем охренели.
— На них ещё долгов висит больше миллиона долларов. Они в таком положении, которое не позволяет такую роскошь, как капризы. И вдруг стоимость их акций резко подскакивает. В два раза. Значить это может только одно…
— Кто-то начинает скупать помимо нас. Ты много затратил?
— Нет. Сотню тысяч долларов. Как цены подскочили, я скупку прекратил.
— Продай их по двойной цене, — требую я, — с паршивой овцы хоть шерсти клок.
— Хорошо. Но разговор с отцом заставляет глядеть на всё происходящее совсем с другой стороны. Это не случайность, нам целенаправленно мешают.
И этот кто-то тот самый некто важный. Неудовольствие которого проявляется так многообразно.
— Попробуй узнать, кто говорил с твоим отцом.
ЧжуВон скептически морщится. Бедный! Он сидит за своим столом, а я примостилась прямо на столе боком к нему. И на мои голые ноги он смотрит… да вообще не смотрит. Глядит сквозь них!
— Тогда так. Передай своему отцу моё крайнее изумление.
ЧжуВон смотрит вопросительно.
— Изумление по поводу способа ведения переговоров со мной, который они избрали. И дословно скажи так: Агдан не может…
Над чёткой формулировкой приходится думать обоим. Наконец, рожаем:
«Агдан не может учитывать интересы незнакомых ей людей».
— Пожалуй, сойдёт, — оценивает ЧжуВон, — но может и не сработать.
— У них, самых могучих чеболей, должен быть какой-то клуб, место, где они общаются, дела обсуждают, — раздумываю вслух.
— Общаются и обсуждают, — подтверждает ЧжуВон. — И таких мест несколько. Но нас туда не приглашают.
— И кто им тогда виноват?
ЧжуВон устало вздыхает. Ну, всё понятно. Опостылевшие корейские заморочки. Старшие могут делать, что хотят, всё равно младшие будут во всём виноваты. Только мы ещё посмотрим, кто старше и кто окажется виноватым.
Оживает ЧжуВон. Признак самый надёжный: мои ножки начинает поглаживать. Спорю с ним, уже болтая поглаженными ножками у него на руках.
— Конвенция запрещает секс в дневное время.
