Вымирающие виды полностью

Он тряхнул головой. Новые воспоминания щекотали мозг: вспышки образов, обрывки звуков, стройная самка в грубой шкуре, достающая корни и сок из мешка на шее.

Он снова тряхнул головой и огляделся. На земле играли солнечные пятна. Насекомые недовольно стрекотали, потревоженные в своих делах. У тропы лежало гнилое бревно, размякшее от сырости и покрытое пятнами мха.

Это Оленья тропа. Почему здесь нет охотников?

Запах Дикого Вепря и помета был дразняще близко. Слишком близко.

— Кор? Ниаг? — крикнул он. Как новые взрослые, они, скорее всего, заметили бы его отсутствие, но не ответили. — Ксоса? — позвал он, чуть тише.

По-прежнему тишина.

Если здесь никого нет, что меня разбудило?

Он напрягся, пытаясь уловить хоть какие-то знаки, но ничего не было.

Он застонал.

— Мне все приснилось, как всегда. — Хотя это не объясняло его лодыжку. Мать спросит, кто ее лечил, а у него не будет ответа.

Джун пошарил ладонью, пока не нашел ровное место, и оттолкнулся, пытаясь встать. Ладонь влипла во что-то липкое, склизкое, и он резко отдернул руку. В нос ударил смрад внутренностей и плоти.

— Это твоя голова, Змея? Как я мог лишить тебя жизни, если ты меня укусила? — Гордость распирала его. Неужели я убил змею, будучи почти мертвым? Или это была Ксоса?

Желудок снова свело, и его вырвало. В груди заколотилась тревога, гулкая, словно кто-то стучал по дуплистому дереву.

Мать сможет меня исцелить, если я до нее доберусь.

Он вскарабкался по стволу дерева, впиваясь ногтями в грубую кору. Он почти встал, но тут же рухнул, когда ногу обожгло огнем. Он пожевал корень от боли, который всегда носили с собой охотники, чтобы притупить муку в натруженных телах.

Вскоре глубокая боль утихла до тупого пульса. Он подтянулся, оперся на дерево, чтобы перевести дух, а затем расставил ноги, заняв как можно более устойчивую позу, и понадеялся, что не упадет. Струя мочи была чистой и желтой, без крови.

Яд Змеи вышел, но чувствую я себя хуже, чем это выглядит.

Шанадар разжал стиснутые кулаки, пытаясь расслабиться, и к его ногам упала кость.

Я вспомнил: та самая бедренная кость пещерного медведя, что дала мне Ксоса для связи в странствиях.

Он поднял ее, огладил гладкую поверхность, повертел в руках, дивясь ее легкости. Сверху виднелись круглые отверстия размером с ноготь на его мизинце, а снизу — еще одно, побольше, но такое же идеально круглое. Дунешь в любой конец — и вырвется воздушный свист, похожий на тот, что издает кость грифа, которой разведчики сзывают племя. Джун дунул в маленькие отверстия. Воздух с шипением вырвался из полых концов.

Она ждет именно этого?

Он замер с костью у губ, прислушиваясь. Ксоса не появилась, и он сунул кость в сумку.

— Разберусь, — пробормотал он. Загадка на потом.

Солнце коснулось горизонта. Джун ковылял по обратному пути так быстро, как позволяла раненая лодыжка, но, несмотря на спешку, упивался ленивыми лучами, что пробивались сквозь кроны деревьев, кружась и обнимая теплом.

— Как ты касаешься земли сквозь столько листьев, Солнце?

Джун очнулся, окутанный ощущением темного тепла. Сухой язык прилип к нёбу, а пустой желудок заурчал так громко, что, кажется, от этого звука он и проснулся.

— Ты жив.

Он дернулся на звук.

— Мать... — Он слишком устал, чтобы сказать больше, но по ее лицу понял, как она волновалась. Он заставил себя сесть, отчего голова закружилась. Сосредоточившись на дыхании — медленном, размеренном вдохе и выдохе, — он приглушил боль, и мысли прояснились.

Голос матери был хриплым и дрожащим.

— Охотники нашли тебя на тропе. Тебя сторожил огромный черно-бурый Канис с голубыми глазами. Он заскулил, когда они подошли, а потом скрылся, словно выполнил свою работу. Охотники принесли тебя сюда без сознания. — Мать коснулась его припарки. — Кто бы ни лечил тебя, он хорошо перевязал твою лодыжку, по-старому, как это делают Примитивы.

Черно-бурый пес? Я его видел.

Он искоса взглянул на мать.

— А Ксосу они видели?

— Ты был один, если не считать пса. — Она усмехнулась. — Старейшина не верит в россказни про голубые глаза.

— Думаю, этот пес — один из моих помощников. Он пойдет со мной в мое странствие.

Мать странно на него посмотрела и пробормотала:

— Ты болен. Не ведаешь, что говоришь. — А потом, словно не в силах сдержаться, выпалила: — Не пес же лечил твой змеиный укус!

Резкость ее слов потрясла его. Он никогда не слышал, чтобы мать рычала на больного.

Он ответил на то, что она, должно быть, имела в виду.

— Ты хочешь знать, кто перевязал мою рану. Это была Ксоса...

— Та Примитив? — Он кивнул. Мать стиснула зубы, потом тряхнула головой. — Все, что ты говоришь с тех пор, как очнулся, невозможно, Джун! У псов из Стаи Канис желтые глаза, а не голубые! Примитивы не живут рядом с нами, а если бы и жили, с чего им тебя лечить? Они не нашего рода!