— Ты ошибаешься, мать. Во всем.
Но он отвернулся и больше ничего не сказал, потому что ему было все равно, что она думает. Больше нет.
Когда он проснулся в следующий раз, голова уже не кружилась, и в желудке унялось. Раз уж мысли ясные, можно и ответить на тревоги матери.
Он с шумом втянул глоток свежей воды, которую она принесла, осторожно сглотнул и сказал:
— Задавай свои вопросы.
Она опустилась на колени, положив руки на бедра.
— Ты во сне упоминаешь Ксосу и Ю'унг, Джун, и поход, в который отправишься, туда, где просыпается Солнце. Кто эти женщины и почему ты идешь с ними?
— Ксоса попросила меня спасти молодую самку по имени Ю'унг и ее племя. Они живут там, где просыпается Солнце. Они больше не могут там жить, и я должен отвести их на новую стоянку. Путь долог, столько Лун, сколько у меня пальцев.
Лицо матери смягчилось.
— Старейшины наших старейшин говорят о далекой земле, может, о той, что ты описываешь. Давным-давно племя нашего рода прошло через лагерь тех старейшин, говоря, что их выгнали из хорошей земли, богатой стадами и травами, высокие дымящие горы, что изрыгают огонь и дым. Сначала они пытались уйти туда, где просыпается Солнце, но путь им преградило озеро без берегов с водой, которую нельзя было пить, и тогда они пошли сюда, туда, где Солнце спит.
— Отравленное озеро... Ксоса говорила о нем. Может быть, именно туда мне и надо, мать.
— В то время здесь стало почти слишком холодно, чтобы выжить, поэтому путники не остались. Некоторые из клана старейшин ушли с ними, но немногие решили пойти по своему обратному пути. Мы их больше никогда не видели.
Шанадар заерзал на мягкой траве гнезда, пытаясь найти удобное положение для раненой лодыжки.
— Ты боишься, что я тоже исчезну? —
Она отвела взгляд и, помедлив, кивнула.
Он снял с рубахи несколько крупных жуков.
— Ксоса посылает со мной в путь помощников, как того голубоглазого пса, что защитил меня от Дикого Вепря...
Мать прервала его, всплеснув руками:
— Ты пойдешь один, только с псом в спутниках? Тебя же убьют!
По телу Джуна пробежал холодок. Еще вчера он счел бы ее тревоги оправданными, но это было давно. Сегодня ее слова показывали лишь недоверие к Шанадару, взрослому мужчине, и это его потрясло.
Он ничего из этого не сказал, позволив ее гневу раствориться в тишине. Когда он наконец ответил, голос его был спокоен, что удивило его самого.
— Я должен идти, мать. Я обещал. Все просто.
Ее лицо побагровело, плечи так напряглись, что коснулись ушей. От раздражения голос ее взвился до писка.
— Кто эти самки, которых я никогда не встречала и которые теперь решают за тебя такие важные вещи?
Она стиснула зубы, не заботясь о его ответе, и заколотила кулаками по вискам.
— Ты слышишь, как нелепо ты звучишь, Джун?
Он схватил ее за руки — достаточно крепко, чтобы оставить синяк, и достаточно твердо, чтобы она перестала биться головой.
— Мое имя не Джун, мать. Я — Шанадар.
Сумеречный свет озарил внутренность пещеры. Шанадар выкарабкался из липкой трясины забвения. Подарок Ксосы, кость, был зажат в его руке, уверяя, что все осталось так же, как и до того, как он уснул.
Затем он напрягся, весь обратившись в слух, и обвел взглядом тусклую пещеру.
Решимость, которую Шанадар ощутил ранее — та, что началась с отпора матери и закончилась провозглашением его истинного имени, — все еще вибрировала в его теле, а пережитая драма стучала в черепе, как зубная боль. Что было дальше, он не помнил.
Из сумрачной дымки пещеры возникла мать. Ее глаза были мягкими и заботливыми, как у целительницы над больным. Она протерла его лицо прохладной шкурой.
— Ты удивляешься, почему бедренная кость пещерного медведя у тебя в руке. Ты раз проснулся, нащупал ее в сумке и снова отключился прямо на ней. — Она смочила шкуру в тыкве с ручьевой водой, отжала ее и протерла ему шею и грудь. — Старейший зовет ее флейтой. Сказал, что в его прежнем клане на такой же издавали птичьи трели, дуя в концы.
Прохладная вода взбодрила Шанадара.
— Ксоса зовет ее голос музыкой.
— Музыкой. Да. Он тоже употребил это слово. Я никогда его раньше не слышала.
Она откинулась на пятки и посмотрела из пещеры. Плечи ее поникли. Она смирилась, но с чем?
— Что не так, мать? — спросил Шанадар.
— Старейший... он хочет знать, почему у тебя эта флейта.
Шанадар задумался.
— Главным образом, чтобы звать Ксосу. Но еще чтобы давать голос моим чувствам. Ксоса придает чувствам большое значение.
— Чувствам. Старейший тоже о них упоминал.
Она ссутулилась, усмехаясь своим мыслям.
— Он пытался вытащить флейту из твоих рук, пока ты спал, но из туннелей на него кто-то зарычал. Звук был как у пса из Стаи Канис. Старейший отдернул руку.
