– Не будь я женат, я бы приударил за такой шикарной самочкой, как вы, милостивая ларесса. А ты, Мирпуд, просто… я даже не знаю, какое слово подобрать. В этом костюме ты выглядишь как… герой какого-нибудь эпоса.
На мое удивление, Вейлин с улыбкой восприняла подобный комплимент:
– Вы такой милый, Кертис. Спасибо.
Тигр почесал затылок и начал проверять струны своей скрипки:
– Я выступаю шестым, перед вами. Пожелайте мне удачи. Я не первый раз участвую, но ни разу не попадал даже в десятку. В этот раз я намерен выиграть.
Настала пора выступлений. Каждого участника на сцену приглашал проводник в ливрее. Он называл имя участника и просил пройти его сквозь дверь в помещение, которое, очевидно, вело уже на саму сцену. Одновременно он приглашал следующего участника, который во время выступления своего предшественника ожидал своего выхода в комнате перед сценой.
По непонятной причине звуки концерта доносились за сцену очень плохо. Были слышны только отдельные аккорды. Более-менее доносились только голоса певцов, но и они были тихими. Когда же я поделился своими наблюдениями с Кертисом, тот усмехнулся:
– Так и есть. Специально, чтобы будущие участники не мешали выступающим своими репетициями перед выходом, заднюю стену заговорили, чтобы она глушила все звуки, идущие в ту сторону. Со сцены звуки еще проходят, но вот в ту сторону нет.
Наконец, настало время, когда Кертис оказался в комнате. Мы с Вейлин с волнением ждали, пока позовут нас. С каждой секундой пульс учащался. Я никогда еще не выступал перед такой большой аудиторией. Я не боялся публичной игры, но сама ситуация заставляла меня нервничать.
Раздался голос проводника:
– Мирпуд и Вейлин, прошу в комнату ожидания.
Мы прошли сквозь дверь и оказались в уютной комнате, в которой стоял мягкий диван, столик на трех ножках и графин воды на столике. Дверь за нами закрылась, и теперь все помещение освещал только канделябр на тумбочке в стороне.
Я слегка приоткрыл дверь, ведущую на сцену, и стал следить за Кертисом. Тот играл на скрипке активные, зажигательные мелодии, которые так и заставляли пританцовывать на месте. Похоже, у него было какое-то подобие электрической скрипки.
Я до такой степени заслушался его музыкой, что не заметил, как она закончилась. Очнулся я оттого, что меня трясла Вейлин:
– Мирпуд, очнись, наш выход!
Я вздрогнул и быстро взял волчицу за лапу. Мы вышли на сцену. Перед нами было море зрителей. Откуда их столько я взялось – я попросту не представлял. Куда я ни бросал взгляд – везде были звери, пришедшие на фестиваль.
Перед нами на сцене висела в воздухе только сфера прозрачно-белого цвета. Вейлин сделала какой-то жест лапой, и сфера застыла на месте, у нее появилась ножка, воткнувшаяся в пол. Похоже, это был местный вариант микрофона.
Наступила полная тишина. Даже шепотки закончились. Я привычно нацепил музыкального помощника, взял в руки гитару, глубоко вздохнул, отбрасывая все переживания. Со сцены заиграла гармоника. Песня началась.
Чистый, пробирающий до глубины души, голос Вейлин, усиленный микрофоном, разнесся над толпой зрителей:
По городу старому я прохожу,
Темному, пыльному, скромному.
И пахнет разлукой по всем площадям,
По улицам самым укромным.
И вот прохожу я по улице главной,
И смотрят за мной глаза,
А я поднимаю от сердца желание
Вернуться и встретить тебя.
А я поднимаю от сердца желание
Вернуться и встретить тебя.
И будешь ты светом в жизни моей,
Улыбкою нового дня.
Водой ключевой для простого цветка,
Любое приму от тебя
И будешь ты светом в жизни моей,
Улыбкою нового дня.
Да впрочем, неважно все это –
Ты жизнью всесильной стал для меня
А я поднимаю от сердца желание
Вернуться и встретить тебя.
И будешь ты светом в жизни моей,
Улыбкою нового дня.
Водой ключевой для простого цветка,
Любое приму от тебя
И будешь ты светом в жизни моей,
Улыбкою нового дня.
Да впрочем, неважно все это –
Ты жизнью всесильной стал для меня.
Я словно находился во сне. Магический свет от прожекторов заполнял сцену и омывал фигуру волчицы фантастическим светом. Бархатное платье облегало ее стройную фигуру и дополняло картину. Я перебирал струны больше по наитию, чем по памяти. Все звуки, кроме гитары, музыкального помощника и ее голоса, исчезли из моего сознания. Мне казалось, что сейчас в мире есть только мы вдвоем, и Вейлин поет эту песню только для меня… Выразительно, чисто, нежно и правдиво, как умеет только она.
Всю песню я стоял со вздыбленной шерстью от получаемого наслаждения. Наверняка я сейчас представлял собой пушистый шарик, а не обычного волка-менестреля.
Во время песни Вейлин часто оборачивалась ко мне и пела, смотря мне прямо в глаза. И ее голубые очи были выразительнее любых слов. Она пела ее мне, а не зрителям. Даже если бы все они исчезли, она бы вряд ли обратила на это внимание.
Ничего не могло длиться вечно, особенно момент блаженства. Я готов был исполнять эту песню бесконечно, лишь бы видеть именно такую Вейлин. Я был готов подпевать ей, как делал это в конце песни, снова и снова, лишь бы это не кончалось. Но пришлось завершить исполнение. Последний аккорд – и музыка стихла.
