Наступила растерянная пауза. Как ни подмывало Любомудрова вступить в дискуссию — больно уж животрепещущая тема, он все-таки удержался, понимая, что перед ним сумасшедший. Решив, что пора менять тему, иначе можно ничего не добиться, он продолжал:
— Так вот, я не просто так приехал, а хочу написать книжку о самых знаменитых больных разных спецбольниц. В этой вы самый известный. Так что если вы мне о себе подробно расскажете, я напишу, и вы прославитесь на весь мир.
«Иммануил Генрихович» на секунду задумался, потом сказал:
— Ладно, я согласен, но с одним условием. Книжка будет только обо мне одном. Я самый известный в мире узник.
— Согласен.
— Одного согласия ма-а-ло, — протянул больной лукаво. — Вы мне расписочку дайте. Вон у вас и бумага, и карандаш есть.
— Хорошо. Пишу. — Любомудров быстро написал: «Я, журналист Любомудров Игорь Дмитриевич, обязуюсь посвятить свою будущую книгу исключительно одному человеку — Иммануилу Генриховичу Канту», и подписался.
Больной ничуть не смутился, что в расписке фигурировал его «псевдоним», сложил бумажку и спрятал ее куда-то под больничную куртку. Потом сказал:
— Ну что ж, начнем. Спрашивайте. На одни вопросы больной отвечал охотно и подробно, от других пытался уйти. Явно не хотелось ему говорить о товарищах.
— Не знаю я о них ничего, — бубнил он. — Не знаю и знать не хочу. Все были нормальными парнями, все из одного котла лопали…
— Ну а кто уговорил вас бежать? — спросил Любомудров.
— Да был там у нас один… — Он замялся. — Не помню, как звать… И не спрашивайте, — вдруг грозно предупредил он.
Охранник приподнялся на стуле. Больной это заметил и ухмыльнулся.
— Не боись! Это я с виду такой грозный… В общем, не знаю я, как кого звать.
— Ну а воспоминания о тех временах остались хорошие? — переменил тему журналист. — Это же ваше детство! Я, например, люблю вспоминать детство.
— Да и я вспомнить не прочь. Детство, где бы его ни провел, всегда светло вспоминается. Природа там была хорошая, красивая. Лес, речушка, озеро… Кормили опять же хорошо. Играть можно было вволю… Я часто разведчиком был, — начал заводиться рассказчик. — А если я в разведчиках, наши всегда побеждали! Особенно если я был в отряде Мертвяка. Он был у нас самый сильный и самый хитрый, его никто не мог победить.
— Кто же это? — поинтересовался Любомудров.
— Ишь, ловкий какой! Имя ему подавай! Да не знаю я никаких имен. Мы все кличками звали друг друга. Подпольными. Война же! А во время войны никто имен знать не должен. Я, например, был Ловкачом. А вот Мертвяк, тот был молодец. Правда, он не просто силой брал. Мертвяк еще и колдовство знал. У него было много всяких колдовских штучек. Один раз говорит: «Сейчас Умника накажем за предательство». Был у нас такой Умник, все ему было не так. И Мертвяка не любил. Против него бунты устраивал. Но всегда проигрывал.
— И как же Мертвяк наказал Умника? — напомнил Любомудров.
— Да очень даже просто. Взял куклу тряпичную, нарисовал рожу, будто это Умник, пошептал заклинания какие-то и проткнул куклу булавкой. Умник в это время в спальне был, а мы в игровой. После этого Умник долго болел. Но вообще Мертвяк справедливый был. Хотя всех нас во как держал! — он потряс кулаком.
— Так это Мертвяк вас уговорил из интерната бежать?
— Ну раз сами догадались, отпираться не буду. Да только все, кто сбежали, и сгорели вместе с двумя бичами в сарае. Один я спасся.
Любомудров помолчал, потом, как бы забыв, что собеседник только что упомянул о пожаре, сказал:
— Но в интернате, значит, хорошо жили? А чего же решили бежать?
— Да так уж получилось… Не всем там нравилось. Наказывали строго, случалось, так отдубасят, что неделю в синяках ходишь. Не все, конечно, зверьми были, но один точно сволочь…
— Это кто же?
— Доктор один. Фамилии не помню, звали Сергеем. Потом его увезли от нас, вроде посадили. Такой гад! Ночью, когда его дежурство, придет, поднимет кого с койки и уведет в пристройку. А там… сначала ласкает, целует, потом разденет и трахает в жопу, пока не выдохнется. А кончал в рот. Иногда еще и палкой резиновой лупил по спине во время траханья. А пожаловаться не моги. Жалобам никто не верил. Еще и наказывали, если пожалуешься. Он же не один такой был. Нет, конечно, были и нормальные, — опять оговорился «Кант», — но из ненормальных этот самая сволочь!
— Он и Мертвяка в пристройку водил?
— Водил. Мертвяк с ним дрался пару раз, так он его так отходил, что мы думали, Мертвяк помрет. А как оклемался, опять повел. Сначала трахнул, потом заставил стоять, смотреть, как он над другими изгаляется. И все приговаривал: «Вот как я вас ублюдков, вот как я вас».
Мертвяк после такого театра бешеный был. Один раз сказал: «Убегу отсюда, из-под земли гада достану. Так оттрахаю, что кровь со спермой из ушей польется». Он часто мечтал и картины нам рассказывал, как он будет этого гада разделывать: «Яйца, говорит, отрежу, и чтобы сожрал при мне. А глаза в задницу запихаю». Потом один воспитатель доктора засек и донес начальству. На следующий день за ним милиция приехала.
— А чего же сбежали? Сволочи-то этой не было уже!
