И видишь, в этом глубокая тайна деятельности и победы, в этом вся практическая мудрость… В темной ночи – лучше всего. Мир вам!» (Замечу мимоходом, что, по свидетельству проф. Эрхарда, Ибсен в лице Бренделя изобразил самого себя.) Чувства, выраженные в этих словах, – мизантропия и «taedium vitae», всегда сопутствуют болезням, вызываемым истощением.
Кроме мистицизма и эготизма, в Ибсене поражает еще чрезвычайная бедность мысли – другой признак вырождения. Поверхностные или невежественные критики, определяющие богатство мысли данного художника по числу написанных им томов, воображают, что можно отвести упрек в бесплодности психопата, указав на книгу его сочинений. Но этот аргумент не может обмануть человека сведущего: он знает, что многие сумасшедшие написали и издали десятки толстых томов. В течение долгих лет сумасшедший этого рода писал с лихорадочной торопливостью день и ночь, но плодотворной такую лихорадочную деятельность назвать нельзя, потому что в этих толстых томах не найдется ни одной путной мысли. Мы видели, что Вагнер не в состоянии был выдумать ни одной фабулы, ни одного образа, ни одного положения, а всегда крал их из старых поэтических произведений или из Библии. У Ибсена почти столь же мало истинной оригинальной творческой силы, как у его родственника по духу, но так как он брезгает манерой заимствовать у других, более плодовитых писателей или черпать из живых народных преданий, то его произведения, при более тонком и глубоком анализе, оказываются еще беднее вагнеровских. Если не дать себя ослепить способностью к вариациям контрапунктиста, чрезвычайно искусного в драматической технике, и проследить темы, которые он обрабатывает с такой виртуозностью, то мы тотчас же заметим, что они безнадежно однообразны.
За исключением чисто подражательных ранних произведений, во всех его пьесах мы встречаем два основных типа или, лучше сказать, один тип, имеющий то отрицательный, то положительный характер. Они составляют как бы тезис и антитезис в духе Гегеля. Первый тип – это человеческое существо, повинующееся исключительно своим внутренним законам, т. е. своему эготизму, и смело в этом признающееся назло другим. Второй тип – это человеческое существо, собственно, также подчиняющееся своему эготизму, но не решающееся открыто заявлять об этом и притворяющееся, что оно относится с уважением к установленным законам и к воззрениям большинства. Короче говоря, это откровенный и решительный анархист и его противоположность – анархист хитрый и трусливо обманывающий других.
Первый тип, с одним только исключением, всегда воплощен в женщине. Исключение – это Бранд. Лицемер же всегда воплощен в мужчине, но и тут встречается одно исключение: в «Гедде Габлер» этот основной мотив несколько стушеван; в героине к откровенному анархизму примешана доля лицемерия. Нора, госпожа Алвинг, Зельма Мальсберг, Дина, госпожа Берник, Гедда Габлер, Эллида Вангель, Ребекка – все они составляют одно лицо, с которым мы встречаемся как бы в различные часы дня, т. е. при разном освещении. Одни написаны в мажорном, другие – в минорном тоне, одни более, другие менее истеричны; однако по существу все они не только похожи друг на друга, но даже совершенно тождественны. Зельма Мальсберг восклицает: «О, как вы меня терзали, как подло терзали вы меня все!.. Как я жаждала одной крупицы ваших забот. Но когда я ее просила, вы отделывались тонкими шуточками. Вы одевали меня, как куклу, вы играли со мной, как играют с ребенком… Я должна уйти от тебя… Пусти меня, пусти меня!» Нора в свою очередь говорит: «Наш дом походил на детскую, в которой играют дети. У отца со мной обращались, как с маленькой куклой, а здесь – как с большой… Поэтому я не могу дольше оставаться у тебя. Я немедленно оставляю твой дом». Элида провозглашает: «Я только хочу, чтобы мы взаимно согласились добровольно расстаться… Я не та, какую ты себе представлял. Теперь ты сам в этом убедился… В этом доме нет решительно ничего, что бы меня удерживало. Я совершенно лишняя в твоем доме, Вангель». Зельма угрожает, что она уйдет. Эллида твердо решила уйти, Нора уходит, госпожа Алвинг ушла, госпожа Берник, как и госпожа Алвинг, – чужие в собственном доме. Но госпожа Берник не хочет уходить, она остается и пытается убедить мужа. Дина еще не может уйти, потому что она не замужем, но соответственно со своим положением девушки она выражает протест в следующей форме: «Я не хочу быть вещью, которую берут». Ребекка также еще не замужем, но все-таки она уходит.
РЕБЕККА. Я уезжаю.
РОСМЕР. Немедленно?
РЕБЕККА. Да… с пароходом на север. Ведь я оттуда приехала.
РОСМЕР. Но ведь тебе теперь там решительно делать нечего.
РЕБЕККА. И здесь мне делать нечего.
РОСМЕР. Так что же ты там будешь делать?
РЕБЕККА. Не знаю. Но я должна всему этому положить конец.
