Извиваясь всем телом, Аня влечет, нет, волочит нас к лодке. Долго-долго. Зеленое скользкое днище касается наконец наших плеч! Но я в силах пока отпустить лишь одну ее руку. И не сразу, со вздохом – другую.
Отплыла и кричит:
– Вот теперь ты на самом деле как го-о-о-рох в проруби!
Я же все не решусь обернуться. А Анюта, похоже, по-дельфиньи кружит – слышу всплески и начинаю бояться, что она уплывет. Впрочем, куда же – некуда ей плыть! Но откуда-то ведь приплыла.
– Аня!
– Что?
– Ты сделала это специально?
– Я не слышу.
– Если я буду кричать, я утону.
– Тогда помолчи.
– Плыви сюда! Аня!
Не отвечает. И не плещется больше. Наверно, лежит на спине, как и в Ялте. Заплывет за буек и валяется там битый час.
С тех пор как уехала Катя… Если живешь с человеком одиннадцать лет, даже если этого человека все в тебе раздражает… Уму непостижимо, при чем тут Катя! Да и я тут – при чем?
– Аня! Ты и Ялту не упоминала?
– Где?
Не уплыла. А раз «где?», да еще так звонко – поминала, конечно. Просто я, подзадоренный, ее сердцу милей. Ялту она никак не могла обойти! В Ялте у нее была задержка. И я, идиот последний, говорил, как я этому рад! И тем более Катя через месяц уже отчалит… У Армянского радио спросили: почему в Америке мужьям разрешают присутствовать при родах?– Потому что не всем из них удается поприсутствовать при зачатии.
Анину главу я бы мог написать – именно теперь, беспомощно болтая ногами. Не всю, но музыку ее я уже слышу. Всякая женщина – это вопрос, это вопль, обращенный к Богу. Катин вопрос: «Почему эта халда устроилась лучше меня? За что, Господи, такая несправедливость?» Анин вопрос: «Почему Ты задумал меня мужчиной, а вылепил женщиной? Я готова убить любого, кто посягнет на мою свободу, но отчего, Господи, свобода эта убивает меня?» Коленопреклоненная женщина – вопросительный знак. С плача Ярославны начиная:
Вопрошайте – дело в принципе женское.
Мужчина – это всегда требование. Он и в церкви стоит незыблемо, ровно – восклицательным знаком: дай! Дай власти, дай денег, дай силы – у кого в чем нужда. Дай воплотиться в слове, как Ты воплотился в Сыне. Дай воплотиться в сыне, как Ты воплотился в Слове!
Ритм Аниной главы – перестук не четок – еще только костяшек. Сначала: чок-чок-чок – в ее ладонях, бросок и – цок о жесть. Два и три! Мало! И снова в молитвенно сложенных ладонях: чок-чок-чок-чок-чок-чок-чок! Ей кажется, если трясти их дольше, то и выпадет больше. Цок-цок о жесть: один и один, а, черт!.. Анечка, это же я и ты. Анечка… Но ей мало!
Возможно, Анин вопрос о другом. Хотя о том же, о том же: «Господи, ведь ты предназначил меня, такую разумную и красивую, для какой-то особенной цели? Отчего Ты скрываешь ее от меня, Господи, Боже мой?» И только состарившись, то ли поймет, то ли даже прошепелявит: «А может, весь-то умысел Твой в том и был, чтобы явить меня миру – такую красивую и такую разумную?»
Неосознанно, невольно, неслышно, лежа под машиной, лежа под мужчиной, убирая квартиру, дожидаясь в приемной, кладя под язык валидол, подтирая ребенку задницу, целуя женщине задницу, в последний миг нажимая на тормоза, занимая до получки, отдавая в чистку, получая по морде, норовя до заката добраться до муравейника, перекапывая огород, лакая из миски, объявляя шах, глядя в оптический прицел, посыпая сахарной пудрой, откладывая яички, завязывая галстук, переводя с китайского, перебегая на красный свет, высасывая нектар, мучаясь резями в животе, беря верхнее ля, топя новорожденных котят, предъявляя проездной, включая телевизор, получая урну с прахом, ожидая сантехника, почуяв запах течки…
– Геш, а корыта летают?
…выкупая бронь, прочищая ствол – «Господи, дай!» – «Боже мой, почему?!» – миллиардноголосо, неслышно, невольно, набирая и набирая деепричастные обороты… И однажды она таки съедет с орбиты!
– Геша! Корыто летит!
– Ты замерзла?– Руками я делаю осторожные приставные шажки, подбираясь к корме, чтоб расширить обзор.
Чьи-то губы – Анюшины, чьи же?– подражая мотору, дребезжат и фырчат. Очень хочется пить. Я лакаю, как кошка, из ладони. Безвкусно и пресно.
– Вжж, бззз, дррр! Стоп, машина!– это голос Семена – над моей головой. Метрах в двух – он в висящем корыте.– Пролетая над Босфором, шлем горячий коммунистический поцелуй всем нуждающимся – в нем!– и бросает вдруг вниз то ли сверток – канатную лестницу. Идиот. Она падает рядом, в полуметре.
– А если б убил?
– Кому суждено быть повешенным, не утонет!– отвечает мне Аня, ей весело.– Залезай!
Что ж, в подвешенном состоянии мне куда как уютней.
