– Ты меня слушаешь или витаешь? Либо доктор Фрейд прав и все дело в папашке? Я его обожала, но потом – я отлично помню, как именно все началось. Мне было, наверно, лет десять. Я сидела на древней, обтянутой кожей кушетке, я любила шкарябать ногтями ее трещинки, и читала, сопя от избытка чувств, «Хижину дяди Тома». Вошел папа и закричал: «Как сидишь? Ноги сдвинь! Или в лярвы, может, захотела?» Вместе с ним вошел фельдшер, он хихикнул и гаденько мне подмигнул. О, эти розовые с теплым начесом штаны и резинки от пояса, которые в тот момент, очевидно, торчали наружу,– вечный ужас счастливого детства!.. Только по лестнице разбежишься, а мальчишки: «Есть вспышка!» или «Она меня сфотографировала!» Вы на девочек так не охотились?
– Погоди. Ты сейчас импровизируешь или пытаешься воспроизвести
– А пошел ты!– она снова змеится, вползая в свой розовый сарафан.
– Нюш, молчу! Ну прости.
– Этот фельдшер пришел посмотреть мое горло. Рядом с собой усадил, всю облапил, я в детстве толстая была, смотрит в горло, а лапища держит на бедрах, вот так, и тихонько елозит… Гаже этого, знаешь, ничего уже не было! А папаша курил у окна и не видел. Во мне лярву видел, а в этом козле старом – нет! А потом пошли запахи. Это вообще было что-то! Он терпеть не мог запах моих больных дней. И кричал маме: «Что у нее там в штанах – что ли, рыба издохла?» Мыться мы же ходили один раз в неделю, когда в бане был женский день. А как он срывал с формы мои воротнички, как в казарме! Я и училась-то на отлично для того только, чтобы вырваться!
– Как от Всевочки?
– Да! Но Всевочка и отец – день и ночь! Севка – это огромное нервное окончание размером с человека, неприкрытое, ну вот ничем. Послушай, а что если уход – это лишь натяжение связи, ее утончение. То есть уход – это род утонченнейшей связи!
– Я не уверен. То есть я-то уверен, что это не так. Но у Марины Ивановны – не помню где – сказано:
– Ой-ой-ой!– она морщит свой аккуратно скругленный носик, но до полемики не снисходит.– Я к чему тебе это все горожу? Моей племяннице сейчас четырнадцать. И у нее с дедом такая любовь! Даже мама разжалована в ординарцы. Командует Женька. А папашка мой перед нею, как на плацу – как я в своем гребаном детстве! Вот я и думаю, что в финале романа… Геш, если это – вечность, то там, во временности, мы же забудем все здешнее? И оно нас станет странно томить? Мы будем безнадежно что-то пытаться вспомнить…
– Я буду вспоминать, как я хотел тебя – целую вечность.
– Спасибо. Ты – настоящий друг.
– Я хочу тебя сейчас.
– Тебя что – не интересует развязка? Ты опасаешься ее! И очень справедливо!– она кивает, она обожает кивать, и поди ей тогда возрази.– Как же много воды кругом! Когда снится много воды – это к нескончаемым разговорам! Я сделала от Всевочки сначала один аборт, а потом еще один. И никогда об этом не жалела. Первый раз я залетела уж по такой пьянке – что оставлять было просто грех! Славное алиби, не так ли?
– Дело было в Норильске?
– Да. Прямо в первую ночь. С двадцать девятого на тридцатое ноября. Солнышко уже не высовывалось. Только развиднеется часа на два, и снова ночь. Ночь и ветер, ветер, ветер – как собака по покойнику. Я думала, рехнусь. У меня была отдельная комната с тараканами. По-моему, это была единственная женская общага на весь город. И вокруг – тысячи мужских. И как раз возле моего окна проходила пожарная лестница. Они лезли по ней каждый вечер к своим зазнобам – мужики, не тараканы. А по дороге стучались ко мне. Кто спьяну, а кому просто дальше лезть не хотелось. Пока ходишь в девицах, страх насилия – совершенно инфернальный. Тут и подвернулся Всеволод Игоревич, красно солнышко. Он делал передачу о нашей школе. Он тогда еще на радио работал. Телевидение возникло потом.
– Анюша, это все очень интересно, в самом деле! До не лучше ли мне сразу знать, ты об этом вспоминаешь впервые или один раз уже говорила? Тогда я буду одновременно и слушать, и пытаться понять общий замысел, уловить структуру…
– Полотер в одной жилетке достигал двойную цель!..– в глазах бестрепетность и синь.
– Ну, не сердись. Считай, что я здесь – доктор. А от доктора – какие секреты?
– Когда говоришь о чем-то в другом контексте, в другой связи – все получается по-иному. Неужели это неясно?
– Ясно. Значит, сейчас по-иному, да? Но о том, что один раз уже было сказано. Я тебя правильно понял?
Молчит. Пожимает с ленцою плечами:
