– Ваше молчание невежливо.– Тамара пробует улыбнуться и вдруг срывается на бесчувственный школьный крик: – Вы слышите? Я имею право знать вашу главу без купюр! Перестаньте молчать!
– Перестал.
– Отвечайте, о чем вы молчали!
– О ваших потрясающе аппетитных ляжках.
– Неправда!– растеряна, но не польщена.
– У меня специфические аппетиты.
– Я была с вами так откровенна, что могу теперь требовать и от вас!..
– Это вы-то – со мной? Откровенна?!– нарочито смеюсь.– Сколько поз вы описываете в своей главе? Столько же, сколько в Камасутре, или больше?
– Что?!
– Я убежден, что самая непристойная глава – ваша! «Пушкин – наше все» на уроке, а уж после урока наше все – это все, что Пушкин себе позволял.
– Замолчите! Маньяк.
– Ай, мелок закатился под шкаф: ничего, ничего, я достану сама. Это называется, дети, коленно-локтевая поза.
– Сексуальный маньяк.
– Это волнует Галика. Но главное – это возбуждает всю стаю. А вы прекрасно знаете, что подростки насилуют только стаей. И зажим Галактиона можно преодолеть только стадной волной.
– Я не слушаю!– и закрывает ладонями уши.
– Вы инфантильны! А потому самые захватывающие ваши воспоминания о том, как расставались с невинностью вы и как, по вашей милости, расстался с невинностью этот бедный ребенок. И только оказавшись в моей главе, вы спохватились, вы вдруг оказались почти что примерной женой и любящей матерью!..
Две мясистые ладони – раскрытым бутоном. Есть такие цветы, пожирающие стрекоз, мух, жуков – что ни сядет. Рот – пробоиной. Ищет слова.
– Чувство,– запнулась,– нет, страсть зрелой женщины к юноше не инфантильна! Есть аналоги: Занд и Шопен, Рильке и Лу… Саломе, тот же Блок – его первый роман был с весьма зрелой женщиной.
– Аня… Анна Филипповна из-за вас пыталась покончить с собой?!
Не ждала. Выдыхает продырявленным мячиком:
– Вам бы я отвечать, безусловно, не стала. Но…
– Читатели интересуются!
– Хорошо. Я отвечу,– но в глаза мне не смотрит. Мнет, оглаживает подол.– Хорошо. Был февраль. Севку этот фрагмент в самом деле очень ярко характеризует. Ночь. Метет.
Мы летим на какой-то предмет! Впереди, за спиной у Тамары… Далеко. Может быть, разминемся еще. Я какой-то кусок пропустил.
– Я сходила с ума. Были случаи, когда людей просто выдувало в тундру! Явился он только под утро, в лице ни кровинки и – бух на колени. «Жива,– говорит,– Томка, главное, что она жива!» И заплакал. Налил мне, себе – по чуть-чуть, просто снять нервный стресс. Ну и все рассказал. Днем она позвонила на радио и сказала, что жить без него не желает, не может, что, если он тотчас к ней не приедет, она примет яд, в общежитии травят крыс, и уж этого-то добра здесь навалом. Ну, мой Севочка отшутился. Он когда в телевизоре стал мелькать, сразу столько поклонниц…
Конечно, корыто! Мы летим, мы сейчас метрах в двухстах от него. Если врежемся… Глупость какая! Или впритирку пройдем? Мы летим. А оно не летит!
– Тут последовал новый звонок. Говорит: яд я только что приняла, что мне делать, мне стало страшно, я одна!.. Ну, естественно, Севка все бросил и помчался. Промывал ей желудок, поил молоком… Я-то не сомневаюсь, что яда она клюкнула ровно столько, чтобы, как говорится, сбледнуть с лица. Но мой муж так доверчив! Он был уверен, что спас ей жизнь и что теперь за эту жизнь в ответе. Бегал, устраивал ее в больницу…
В недвижимом корыте – мы с Тамарой. Столкновенья не миновать. Очевидно, мы врежемся в них и тотчас станем ими, то есть нами-до-этого-путешествия! Но хоть в чем-то я волен? Приподняв канатную лестницу – тяжела!– я бросаю ее за борт. Этим способом, если я верно понял, тормозил и Семен. Черт! Она оторвалась. И рухнула в воду.
– Что вы сделали?– и сердито смотрит лестнице вслед.– Вы фиксировали, что я говорила? Про аборт я хочу уточнить.
– Про аборт?!
– Ваши мысли витают… Осталось полметра.
Я тащу ее за ноги на пол, на дно! Инстинктивно. Вжимаюсь между нею и стенкой…
– Вы что? Вы не Севка! Нашли тоже выход!– и натянула на ляжки подол, пытается сесть…
Тишина. Мы, по-моему, не летим. Приподнявшись, я вижу…
– Аня! Аня! Семен!– это я кричу – из соседней жестянки, вдруг сорвавшейся с места.
Ну конечно.
