На полу – человек. Хлещет пиво из зеленой немецкой банки.
То ли в шортах, то ли в семейных трусах. И как черт волосат! Ани нет.
– Вы, по-моему, были здесь не один,– я присаживаюсь.
– Барышня за пивом послана.
– Далеко?
– О! Места здесь пивные! О!– в голосе детское изумление.– Таких мест, может, на всей земле-матушке ну раз, ну два… а больше и нету!
– Что же, барышня у вас на посылках?
– Будь проще, и барышни к тебе потянутся!– он протягивает мне мягкую пятерню.– Семен – кислый лимон. В теремочке живет. А ты кто такой?
– Я – Гена, переходящий на ты постепенно.
– Живи! Места всем хватит,– и с неохотой отпускает мою ладонь.– Вот придет Нюха, плоское брюхо, пиво пить будем.
– У барышни плоское брюхо?
– Вот придет Нюха, длинное ухо – хорошо будет! Вот придет Анка, открытая ранка…
– Чья ранка-то?
– Всякая барышня есть открытая ранка на теле земли. Для чего в ней наглядное напоминание и проделано!
– Думаешь, она пиво ищет?
– Думаю, что не пиво. Но отыщет она всенепременно пиво.
– Так бывало уже?
– Сколько раз!
– Вы давно здесь?
– Банок десять примерно,– он по-собачьи облизывается и, заслышав чьи-то тяжелые шаги, подносит палец к губам: – Томусик, норильский гнусик. Тс-с.
Шаги замирают. Поблизости. Слышится листание страниц. Вздох, удивленный выдох… Книга захлопывается. И вот она снова вышагивает – прочь.
– Туда-сюда, туда-сюда, как газы в кишках!– Семен морщится, поглаживая живот.– Я ей говорю: не боись, куда он денется? пропукается нами – не с утра, так в обед, не в обед, так под осень… Ой, что началось! «Пропукается – мной?» Ну, говорю, просрется. Главное, чтоб облегчение вышло – и нам, и ему. Сама видишь, какую муку человек на себя взял!.. Шиндец, тупик! Нам – что? Нам – каждому по потребностям: мне – пива поставил, тебе, Томусик, книжек хоть загребись. А ему, бедному, выход отсюда искать! Правильно я говорю? Семен Розенцвейг,– он опять протягивает пятерню.– Секретарь местной ячейки Партии процесса. А ты, Томусик, это я ей говорю, ты генсек Партии результата. Нам с тобой не по пути. Отзынь. Теперь вот мимо бегает.
– Геннадий, пока присоединившийся,– я длю рукопожатие.
– Присоединяйся, Гена! Хорошо будет!
– В результате?
– В процессе! Голова садовая!
– А в результате?
– Как у всех, так и у нас. Врать не буду.
– То есть?
– Летальный исход. Это я заранее говорю. Но процесс, Генка, сам процесс – о!
– Отошедшая барышня тоже в ваших рядах?
– У барышни – временное членство. Барышня, увы, то с нами, то против нас. Барышни – они как класс, по определению, тяготеют к результату. Девять месяцев тяготеют и – результат! Мозги-то куриные. Где им понять, что не результат это вовсе, а новый процесс вон из них рвется! Вот ты мне ответь: тебе здесь хорошо?
– Мне здесь… странно.
– А там, на большой земле, не странно – до обалдения? Нет?
– И там странно.
– Вот! Процесс – он ошеломляет.
– Равно как и летальный результат.
– Не скажи! Не равно!– он сердито мотает лохматой головой.– Процесс ошеломляет разнообразием! Взять для примера пиво: темное чешское – один коленкор, или баварское, что не одно с жигулевским, равно как бочковое, но обязательно с солью! А результат твой…
– В том-то и фокус: заранее ожидаемый результат – ошеломляет. И всякий раз по-иному и заново! И уж такое разнообразие ощущений в себе таит!
– А ты, Гена, башковитый. Ты – о!– он вдруг обнимает меня и прижимает к щеке горячие влажные губы.– Ты будешь наш министр пропаганды. Потому что наша конечная цель – объединение всех милых людей доброй воли в единую партию процесса и результата. Это так Всевочка любит говорить.
– А он вам кто?
– Севка-бурка, вещий каурка? Встань передо мной, как лист перед травой! Эгей!– озирается.– Не желает!
– Может, сами за пивом сходим?
– Да ну. Там этот Томусик повсюду. Рогоносец в потемках.
– Да-а?
– Ой! Если в нее все ее рога-то повтыкать, она бы была как ежик в тумане,– он упирает подбородок мне в плечо: – Но Нюха – это Нюха. Была бы у него Нюха, он бы прочих ундин… Нюху видеть надо! Слова немощны перед ней. Он этому Томусику в десятом классе ребенка заделал… Бегает теперь укушенная: «Этот роман обо мне! О моей неоднозначной жизни!» Кому она на фиг здесь нужна? Три строчки мелким шрифтом в Севочкиной биографии. И – фига ей с маковкой!
– А Севочкина биография, по-твоему…
Он снова хватает и жмет мою руку:
– Личный биограф, а также фотограф, а также библиограф – можно попросту
– В тексте?– я что-то не то говорю.– В этом…
– Ну! А некоторых ундиночек я даже очень мог вспомнить. Интересно, а я-то что делаю здесь?
Эти мокрые губы опять в моем ухе.
