Хорошо бы, чтобы сверхцивилизация, подумала Чука. Сколько интересного можно разузнать. Такой сверхинформарий.
— Странные люди мужчины, — ни с того ни с сего сказала мама, — вечно им нужно, чтобы с ними возились. Все равно кто: женщина, сверхцивилизация. Бог. Просто ужас, во что они превращаются, когда чувствуют, что до них никому нет дела.
Чука поняла, что сейчас лучше послушать папу. Судя по всему, он только что выдвинул еще одну гипотезу: будто бы метаморфы подверглись воздействию неизвестного фактора, скажем, какого-то особого излучения, и скорее всего, этот фактор активизирует наследственную память. Так что метаморфы говорят на языках своих далеких предков. Раз излучение, то, значит, эффект обратно пропорционален квадрату расстояния от центра. Так оно и есть: чем ближе человек стоял к рабочей камере, тем дальше он сдвинулся в прошлое. Правда, архетипы — вещь почти такая же сказочная, как сверхцивилизация, но зато, по крайней мере, получается, что все произошло само собой. Не кто-то смешал языки, а что-то смешало.
Чуке идея понравилась. Она уже давно пришла к выводу, что никто ничему не разучивается. Старые привычки никуда не пропадают, они затаиваются и ждут своего подлого часа. Ты думаешь, что кругом нормальные современные люди и что ты сама тоже такая, вдруг кто-то приходит и произносит что-нибудь такое древнее, что неловко делается. Фимке Чернотыщенко родной отец однажды пригрозил: «Вылуплю». Нет… «Отлуплю». Да нет же, там было как-то на «вы». Может быть, «выпорю»? Самое интересное, что Чука-то с радостью Фимку… в общем, вылупила бы, если бы могла.
Однако скоро выяснилось, что гипотеза не проходит.
Шумейко стал подробно расспрашивать про языки метаморфов: какие у них типологические характеристики.
— Абсолютно не древние структуры, — решительно объявил он. — Типично новые.
— Новые, новые, — уточнила Бабетта.
Шумейко не понял. Бабетта пояснила:
— Типологически новые, но очень другие, чем в известных новых языках.
— Допустим. Но явно не древние. Ты только посмотри на этот аналитический перфект.
— Слушай, детеныш, — сказала мама, — пора. У тебя глаза слипаются.
— Тише, — отмахнулась Чука, — тише, мам.
— Между прочим, — полюбопытствовал Шумейко, — как ты объясняешь загадочное исчезновение? Тридцать девять человек пропало. В закрытых бункерах, заметь. Сгинули бесследно. Капризный у тебя фактор: на одних действует так, на других эдак.
«Прямо как в детективе, — подумала Чука. — Впрочем, нет, в детективах исчезают по одному. Скорей, как в историческом романе».
Она решила, что закроет глаза только на минутку, а потом сразу откроет, но начался удивительный сон. Как будто папа подходит к ней и говорит: «Расскажи про близнеца», и она прекрасно понимает, что он просит еще раз объяснить, как подменили Мардукова, но мама возмущается: «С ума сошел! Не видишь, спит человек!» И тогда Шумейко спрашивает: «У тебя что, опять идея?», а папа отвечает: «Ага. Хронотопы Тинбаха». — «Ну ты даешь», — будто бы говорит Шумейко. А папа ему: «Точно тебе говорю». А мама тогда говорит: «Несчастье ты мое. Лучше бы помог отнести ребенка в кровать», и ее подхватывают и несут куда-то вдаль по полутемным хронотопам Тинбаха, похожим на кабинеты, холлы и спальни, и она очень рада, что сегодня ей наконец-то удастся поймать за хвост волшебный момент засыпания.
Проснулась Чука рано, как всегда, но папы не застала: все уехали докладывать. Мама сообщила, что они до самого утра разрабатывали новую гипотезу. (Уезжая, Шумейко сказал: «Я надеюсь, эта версия окончательная?» А папа ответил: «Более окончательная, чем другие».) И между прочим, идея была невольно подсказана Чукой. Состояла она в следующем: существует бесконечное множество хронотопов, ну, параллельных миров. Это давно предполагалось, любой объект представлен в каждом из хронотопов своим вариантом, и при определенных условиях возможен обмен вариантами: здешняя Чука попадает в чужой хронотоп, а тамошняя вместо нее — в наш. Что-то на Объекте Вышка взорвалось, или сорвалось, или вырвалось, они сами пока не знают, что, и от этого все, кто оказался поблизости, поменялись местами с самими собой — со своими вариантами из других хронотопов. Из ближних или из дальних, смотря кто где находился. Ну а хронотопы разветвляются на каждом шагу: выходишь из дома, можно пойти налево, можно направо — вот уже и два разных параллельных мира. Корень общий, ветви разные. Разная история. И языки разные, конечно, хотя это не самое главное. Так что метаморфы — это как бы локальные вкрапления чужого мира в наш, здешний.
— Мам, — сказала Чука, — как же так? Вот я вышла и повернула налево. А не направо. Не поворачивала я направо. Откуда второй хронотоп? По-моему, есть только один, других не бывает.
— Папа говорит, бывают. Просто с нашей точки зрения они как бы не совсем настоящие. Как царство теней. Но зато, наверное, у них — своя точка зрения, и для них мы ненастоящие.
