К этому остается прибавить, что живописное соотношение оригинала и его воспроизведения привлекается Платоном также и вообще для объяснения того, как идеальное отражается в материальном: построение идеального государства есть то же, что живопись на чистой доске, рисующая божественный оригинал (R. Р. VI 500 d - 501 d). Точно так же невидимое, или мыслимое, есть образец для видимого, или чувственного; а в каждой из этих обеих областей более осмысленное или интенсивное есть образец для менее осмысленного и менее интенсивного (509 е - 510 е), причем модельное значение живописи и ваяния подчеркивается здесь специально (510 е).
Из всего этого можно сделать только тот вывод, что интуиции живописи и скульптуры руководили Платоном решительно везде, где у него заходила речь о правильном построении того или другого необходимого предмета.
Но для нас нисколько не будет удивительным то, что при таком глубоком использовании живописных и скульптурных интуиции Платон в общем относится к живописи довольно пренебрежительно. Здесь повторяется приблизительно то же самое, что мы уже находили в анализе отношения Платона к Гомеру.
Живопись, как и эпос, сама по себе у Платона не только не отрицается, но даже восхваляется. Тем не менее фактическая их история подвергается у Платона жесточайшей критике.
Поэзия и живопись, если изображают богов в дурном виде, никуда не годятся (Euthyphr. 6 b). Нельзя изображать богов и героев в плохом виде, уподобляясь живописцам, которые, изображая свои предметы, употребляют для них вовсе не те образы, которые нужны (R. Р. II 377 е). Когда Платон критикует записанную речь в сравнении с устно произносимой речью, он говорит, что записанная речь подобна образам живописи, которые стоят как живые, а спроси их, они величественно молчат (Phaedr. 275 d). С этим сходен приведенный у нас выше (стр. 161) текст из "Тимея" (19 b). Тех, кто перевозил из города в город произведения искусства, в том числе и живописи, все равно нужно называть купцами (Soph. 224 а). В пурпуре и окрашенных тканях нет никакой необходимости; и поэтому, если их нет в государстве, то ввозить их из другого государства нет никакой нужды (Legg. VIII 847 с). Искусство, даже самое чарующее, если оно не служит жизни, должно быть исключено (R. Р. X 607 b - 608 а). В этом последнем тексте живопись, правда, не упоминается. Однако ясно, что суждение это имеет отношение и к живописи. Все искусства - поэзия, живопись, архитектура - должны преследовать нравственные цели, или же их надо совершенно исключать (R. Р. III 401 b).
У Платона имеются также и конструктивные суждения о живописи. Но для их понимания необходимо помнить то, что мы раньше говорили о свете и цвете у Платона.
Прежде всего необходимо твердо помнить общие световые основы эстетики Платона{71} со всей относящейся сюда терминологией{72}. Огромное значение в эстетике Платона имеет интуиция Солнца в качестве причины видеть и быть видимым, превышающей и видящее и видимое{73}. Сюда же нужно присоединить платоновский пещерный символ, тоже основанный на отражении света в темной материи{74}, роскошными красками рисуется небесная земля, в противоположность нашей тусклой земле{75}. Много и выразительно говорится о свете во время небесного путешествия душ-колесниц{76}. Читали мы также и о высоком приоритете белого цвета{77}, а также весьма подробную и запутанную теорию смещения цветов у Платона{78}.
Все эти разобранные у нас выше платоновские материалы отличаются одним весьма остро выраженным характером, а именно все они основаны на большой чуткости к тому первообразу, который воспроизводился в живописном произведении, и на очень чуткой оценке самой структуры этого живописного образа в связи с его первообразом и оригиналом. По-видимому, живописный, а мы бы сказали и живописно-скульптурный образ, вообще является для Платона наиболее типичным, наиболее точным и наиболее художественным образом.
Если живопись для Платона вообще есть "изготовление изображений" (Prot. 312 d) и если при критике подражания у Платона говорится, что для образов всякого искусства матерью является живопись с ее весьма разнообразными и различными воспроизведениями в зависимости от того или иного материала (Epin. 975 d), то из других мест Платона прямо выясняется, что структуру подлинного живописного образа философ понимает чисто математически.
