С темнотою в Гремучий вошли казаки. В лиловой сумеречи неба проступили силуэты всадников в остроконечных башлыках. Шли по четверо в ряд, безупречным походным порядком, столь знакомым ему, Леденеву, и странно-неестественным в доселе небывалой близости от собственного его дома. Словно и впрямь не люди объявились, а бесприютные, неупокоенные души, которым уготовано скитаться по вымерзшей пустыне ненасытно-голодными воплощениями смертной ненависти. Ведь то и вправду шли изгнанники, лишенные своих домов, имущества, чинов и даже будто бы имен, блистательных фамилий, а главное — смысла всей жизни, для которой их всех предназначили, для которой их дедов, отцов выводили веками, как кровных лошадей для скачек и войны.
Забравшая власть над Россией, порушившая все ее строение большевистская правда была для них настолько непереносима, что родная земля добела раскалилась у них под ногами, и уж нигде — среди народа своего — нельзя было остаться и прижиться, не только уснуть, но и вольно дышать.
Леденев вспомнил бегство из австрийского плена, Халзанова, Извекова, Яворского — как сильны они были своим меньшинством, одиночеством. Тем мужеством отчаяния, когда, как волк в загоне, чувствуешь, что предприятие твое почти наверняка погибло, и можешь полагаться только на себя. Тем ощущением себя уж мертвецами, которым ничего не страшно и не стыдно.
Все ехали, нахохлившись, согнувшись, замерзая и будто уж давно привыкнув, заложившись терпеть эту стужу и ветер, господствующий надо всей Россией, прорвавшись из неведомо каких безбожных пределов и не неся им никаких вестей, кроме опустошения.
— Эй, братец! — сипато окликнул Романа один, придержавший коня у калитки титовского база. — Хутор этот — Гремучий? Эй ты, оглох, что ли?!
— Не ты, а вы, — поправил Леденев.
— Вот как? И кто же это… вы… такой? — пригнулся офицер к нему.
— Прапорщик Леденев.
— Простите великодушно. Войсковой старшина Гнилорыбов. Какого же полка?
— Ингерманландского гусарского. В отставке.
— А не кажется ли вам, прапорщик, что нас никто не отставлял и долга нашего перед отечеством не может отменить?
— Ну так и революцию отставить не выходит.
— Дайте срок, прапорщик, дайте срок. Не укажете ли курень хуторского атамана? И вообще, к кому бы поприличнее определиться на ночлег?
— Так милости просим.
Спустя полчаса на двор Леденевых заехали с полдюжины казачьих офицеров и двое саней, просевших под тяжестью огнеприпасов. Движения отца опять стали судорожными, угодливо спешащими — тяжелый, осанистый, он вновь вступил в разлад с собой самим, со своим сильным телом, весь состоя из тысячи порывов услужить. В Леденеве опять шевельнулось презрение. На столе появились две полные самогонные четверти.
— Не узнаешь? — спросил Романа чернявый тонкокостный офицер с погонами подъесаула. — Привольное, конюшня, Чумаков. Дончак по кличке Ветер — меня чуть не зашиб.
— Признал. Борис Аркадьич, Аркадия Ивановича сын.
— А ты теперь, выходит, офицер. Ну, братец… Вот что значит — быть сызмальства при чистокровных лошадях. Они и человека… ну, словом, возвышают.
— Спасибо вам, что допустили до высоких кровей, — сказал Леденев, почуяв, как в нем подымается старая злоба. — Понимание дали об их благородстве, а то б всю жизнь быкам хвосты крутил.
— Да, да, облагораживают, если хочешь. Дают то понимание природной красоты, служения, верности, к которому нам всем еще тянуться и тянуться. Как там у Паскаля, господа? Зачем говорить: благородное, прекрасное, стремительное, преданное, бескорыстное — не проще ли сразу сказать слово «лошадь»? И устыдиться самого себя, венца природы… А это, стало быть, твое семейство?
— Именно так. Табун-то ваш цел? Не поугнали мужики? Да и казак любой позарится.
— Это ты верно, брат, отметил. Половину табуна еще в войну пришлось поставить под седло, а уж теперь… — посмеркся Ашурков лицом. — Мучительно обидно таких лошадей мужичью оставлять. Все равно что любимую женщину отдавать на бесчестье. Даст бог, заедем по дороге, заберем под себя. Управляющий пишет: удалось спрятать часть. Чумаков стережет — помнишь старого?
«Ну вот и спасибо, — подумал Леденев. — Знаю теперь, где коней взять».
— С нами не хочешь? — спросил его Ашурков.
— От жены отрываться больно, — и соврал, и не соврал Роман.
— А все мы теперь, погляди, от дома оторваны. Придут большевики — опоганят и землю, и коней, и жену, не дай бог. Отберут, дорогой мой, — у них это на знамени написано.
— Ваша правда. Да только сами видите, хозяйство какое. Никак обидно оставлять — большакам на разор. Пока все соберем да стронемся. Да и куда нам со всем скарбом подаваться, хотелось бы знать. Вот ежели б вы, господа, у нас фронтом встали, тогда, кубыть, совсем другое дело. Так нет же, отступаете.
— До поры, дорогой, до поры.
— Ну дай-то бог.
Подвыпив, полезли на печь, на полати, устроились спать на полу.
— Глаза у них страшные, — шептала в ухо Ася, приткнувшись головой к Романову виску.
За занавеской их кровати, в противной близости ворочались и бормотали двое офицеров.
