С одной стороны, большой крови не было и будто бы и не предвиделось. «Разве это война? — говорили вокруг него фронтовики. — Сапоги только бить да копыта щербить, друг за дружкой гоняясь. То ли дело под Луцкой-то крепостью». Повидавший сплошные фронты, потоптавший поля, где конского копыта не поставить меж соседних воронок и трупов, Леденев даже не презирал мышиную возню и беготню этой жалкой войнишки. Воевали пока две ничтожные горстки, затерянные в снежном беспределье равнодушной, мертво спящей степи. Но он-то, Леденев, как, надо думать, и другие такие же первопоходники, пошел воевать не за лучшую долю для себя самого, а за то, чтобы переменить весь вот этот огромный, веками лежащий в глухой неизменности мир. Он хочет перемены мест и судеб всех людей: господ, рабов, помещиков, крестьян, казаков, мужиков… А если так — найдется ли под этим солнцем хоть один, кто не собьется со своей борозды? По замаху и удар. Извечный дух неправды — могущества сильных, бессилия слабых, потребности владеть чужими жизнями и скотского согласия с отведенным тебе по рождению местом — гнетет эту землю. Какая же кровь нужна, чтобы смыть с земли эту неправду?
Он поглядел окрест себя. Незыблемый покой и тишина. Одно только шипение поземки, порабощающее слух. Да можно ли переменить вот эту степь? Землю освободить из-под снега? Дон взломать или Маныч? Приблизить весну — пускай наступает, когда захотим, а не когда положено в природе? Взять на себя работу солнца? Не много ли берем? Свое ли по силе?
«Нет, — сказал он себе, как будто испугавшись, что это безначальное безмолвие, ничем не нарушаемое постоянство раздавят его одинокую волю. — Это только трава все приемлет: пригнет ее ветер — ложится, а отпустит — встает, выждав время. На корню родилась, на корню и умрет, коль не скосят. Человек по-другому растет, к лучшей участи тянется, пока сила в нем есть. Можно жить как трава, но, уж видно, не мне. Да и вон сколько нас, непокорных». И опять он подумал, что если не ломить всей своей силой вот эту изначальную всесветную неправду, пускай и вкорененную в середку человека, который хочет счастья только для себя, пускай даже и слитую со всею этой степью, тогда и жить, выходит, незачем.
Воронок вдруг всхрапнул и шарахнулся в сторону. Из желтых султанов куги порскнул серый длинноухий русак, на мгновение замер, изумленно тараща глаза, и скачками прожег по степи, мигая черными ушами и охвостьем. Воронок, провалившись по брюхо в заметенную снегом теклину, с храпом вынес на взлобок.
— Вон он, зимник, — показал Леденев на тесовую крышу казармы у стены камышей, за которой тускнело оловянное зеркало Маныча.
Заметенный загон был настуженно пуст, на конюшне — ни признака жизни. Подъехав, Леденев сошел с коня и сунулся в казарму, задел в дверях порожнее ведро.
— Кого там черт?.. — ворохнулся на нарах зипун.
На пол свесились крепкие и кривые, как клещи, наездничьи ноги в казачьих шароварах и коротких шерстяных чулках. Под сединным кудельчатым чубом, средь глубоких морщин на сожженном ветрами и солнцем курносом лице, как вода у корней каршеватого старого дуба, блеснули голубые прозрачные глаза.
— Вам чего? Кто такие?
— Не узнаешь, Федот Макарыч?
— Никак Ромка? Леденев? Ишь какой стал — попробуй признай. В газетах читали об геройствах твоих… Ну не стой, проходите, присаживайтесь вота.
— А ты будто и не стареешь, — сказал Роман, подсаживаясь к печке.
— А из чего же нам стареть? Людей по неделям не вижу — от них-то и вся маета, а от коней совсем наоборот.
— Стал быть, тут они, панские кони? В Терновой, поди, аль в Сухой?
— А иде же им быть? При покойном-то пане куда-а бывало. Война — всему разор. Кажный год, почитай, подчистую косяки выгребала, а как взыграла революция, так повадились всякие разные — и мужик, и казак-конокрад. А вы чего таким кагалом, что за общества? Никак тоже воюете?
— За конями явились. Реквизуем у пана косяк, под себя забираем.
— Вот так голос! — Голубые глаза округлились в одном изумлении. — По каким же правам?
— А нету больше панского — Советы всем владеют. А потому, Федот Макарыч, укажи нам по балке отножину, где табун твой искать.
— Добром, стал быть, просишь? — ощерил зубы Чумаков, смотря на Леденева с тоскующим укором. — А ежели не укажу? Силом, что ль, выпытывать будешь?
— Зачем же? Сами найдем. Одни по Терновой проедем, другие по Сухой. До Маныча спустимся. Где-нибудь да отыщем. Ты пойми: и Ашуркова, и подобных помещиков теперь уж так и так растребушат. Не мы, так другие табун разобьют. Офицеры заследом идут.
— Уж лучше офицерам, — буркнул Чумаков, — своим казакам, а не лапотному мужичью.
— Его-то не признаешь? — кивнул Леденев на Мирона Халзанова. — Станицы Багаевской породный казак, есаул, у самого косяк имеется — чужих ему не надо. А я вот мужик. И оба мы с ним за Советскую власть.
— Или нет на Дону казаков, какие нужду принимают? — добавил Мирон. — Без коней, без быков, без земли? Да и сам ты, Федот Макарыч…
