— Ну и что же ты, брат, предполагаешь со мной делать? — спросил Леденев соучастливо. — Все расскажешь как есть — никто и не поверит. Не только мои воины, но и центральный аппарат. Меня ить сам Троцкий в Саратове ручкой обрадовал. Все прежние обиды предлагал забыть, какие у него на Ромку, а у Ромки на него. Ажник конную армию дать мне сулился, лишь бы я возлюбил его, как собака хозяина. Глядит на меня скрозь очки, как кошка на мясо, которое она стащить боится, покуда хозяин из дома не вышел, а я и раздумываю: «А не ты ли это, всемирный вождь, приказал потаюхою Ромку прибрать — за былые обиды-то? А нынче, верно, хочешь знать, не угадал ли я, что это ты меня приговорил, и чем тебе за это отплачу». И как только они меня ни проверяли, врача ко мне специального возили — все в голову мне силовался влезть: чего я там такое про себя соображаю и на кого своих коней намерен повернуть. Уложит меня на топчан — «расслабьте мускулы и распустите мысли, сейчас вы захотите спать». А я спать не хочу, и мне уж перед ним и неудобно — старается ить человек, мыслительную силу прилагает, а я все ничего. Ну и закрываю глаза из приличия. А дальше ничего не помню — где был… Должно быть, и болтал чего-нибудь во сне, тоже как и в бреду перед сестрами. Да только что ж он из меня надеялся повытянуть? Опять то же самое, что и из Ромки, — подмигнул
— И ты расстрелял, — прошипел безголосо Сергей, как будто не в силах проснуться. — Вместо того, чтоб зубы себе вырвать.
— Ага, как заиграли «… род людской», так и скомандовал. Я тоже там был, а кто стрелял — какая разница? Сам ты, что ж, не расстреливал — или давеча врал мне?
— Я врага расстрелял. Предателя, выползня.
— Ну так и мы врагов. Самых что ни на есть истованных, каких не примирить, не переделать. Иначе и войны бы этой не было, когда бы каждый начал святость своей злобы отрицать. А у тебя выходит так, что если большевик расстреливает, то будто и не человека убивает, а змею, за какую Господь все грехи ему скащивает. А если белые казнят, то они и не люди. Нет, брат, и те, и эти человека убивают. Ты на море бывал? Мы раз на действительной у Черного моря октапода поймали. Как и назвать, не знали. «Да что ж это за чудище, вашбродь?» Весь склизкий, в бородавках да восемь ног шевелятся что черви, а глаза как, скажи, у барана. Рыбалишь себе, плаваешь, а ить и подумать не можешь, что водится на дне такая тварь. Вот так и нынче — человека, сам себя не угадываешь. Все мы, брат, нынче перерожденные, и красные, и белые. Своей же русской крови выпустили море и плаваем в ней, как рыбы в воде, а вытащи нас из нее — гляди, и задохнемся с непривычки.
— Так что ж, и все равно тебе, чья кровь?
— Да как же это все равно, когда вся эта кровь на мне? Кто долго воюет, тот не только живых водит в бой, но и мертвых. Сперва мертвых меньше, чем живых за тобой, а потом уже наоборот — много больше. И дышат они тебе в спину, вздохнуть не дают: давай скорей кончай эту войну, а то ить и вовзят один останешься. Говорил ить тебе: до без конца наголодался человек по мирной жизни, по земле, тоже как и земля по нему, хлеборобу, — сколько можно ишо ее человечиной потчевать, брань пожинать, пора и за чапыги браться, а это нынче только с вами, большевиками, и возможно. И мне свое семейство теперь уже без вас не уберечь. На Советскую власть вся надежда — что все мои геройства мне зачтет, а заодно и Ромкины. Или чего, разоблачишь меня передо всеми? Гляди — как пить дать решат: умом не весь дома.
