— Ну вот я тебя как безумный… — тряхнул револьвером Сергей, почувствовав: рука как потрошеная.
— А и верно: одну пулю мне, а другую себе от стыда. А корпус завтра кто на Манычскую поведет? Шигонин твой с Колобородовым?
— И как же ты думаешь дальше?..
— Да жизнь моя, может, уж кончена. Назвался Леденевым — так голову на плаху и клади, раз вы, большевики, таких недолюбляете. Я тебя, комиссар, об одном попрошу: с женой мне брак устрой. К Зарубину ее отправь, сопроводи. А уж я буду так воевать, чтоб ни один ответственный товарищ до нее докоснуться не смел. Сам должен понимать: в заложники их вам передаю. На твою совесть, брат. Ты же ить человек. Не то что ваш Шигонин — этот как аптекарь людей определяет: сквозь классовую принадлежность поглядит да и навесит сигнатурку — «контра революции», в расход его и всю семью туда же. Ну так что же, окрутишь нас с нею заместо попа?
— При живом-то муже? — придушил Сергея смех. — Права не имею.
— Вдова она, так и запиши, — ощерился Халзанов-Леденев, и такую глухую тоску излучил его взгляд, что Сергей сердцем вспомнил о Зое.
— А дальше?
— А дальше на польскую шляхту пойдем. Уж их-то, должно быть, полегче рубить, чем русских людей.
— А дальше — не спрашивать?
— А дальше, брат, никто своей судьбы не избежит, какое имя ни прими. Особенно если ты сам ее хочешь себе предназначить: вот то с тобой и будет, что своими руками устроишь. А я, брат, кроме смерти, пока что ничего не сотворил, несмотря на мою красоту.
Он не хотел бросать дивизию, но уже не командовал даже собственным телом. Ноги будто отбиты, нет их ниже колен. Серебряные колокольца часто-часто, потоком звенят в голове, наполненной бессвязными, замысловатыми видениями.
Из бешено клубящегося пара с давящим буханьем и храпом выползало круглое, тупое, чугунное рыло — неотвратимо надвигающийся паровоз, машина, которая может работать, казалось, сама по себе. Молотобойный ход невидимых поршн
Взгляд выпуклых глаз прошел словно сквозь Леденева. Железный рычаг, маховик паровоза — вот чем был для него Леденев, равно как и каждый из тысяч революционных бойцов. А впрочем, оказался падок на жесты царя к своим подданным — уничтожать одних и осчастливливать других, едва ли не случайно выбираемых для милости. Подарил Леденеву золотые часы и ласкал — как хозяин коня или пса. Похлопал по плечу и даже попытался потрепать его по голове. Леденев ворохнулся, как неук, ухваченный хозяином за храп. Троцкий будто бы дрогнул — не то от раздражения на норов, не то и от испуга, что его зашибут, — но тотчас вновь сложил свой сочный рот в усмешку снисхождения:
— Но-но, что такое?
— Мы, товарищ нарком, с вами будто бы не односумы и не братья родные, чтоб тискаться.
— А разве мы не братья по оружию? По революции? По вере?
— Оно, конечно, так. Да только что же вы мне в зубы, как коню, заглядываете навроде барышника перед покупкой? Хотите трепать по загривку — давайте и я вас тогда потреплю.
Предреввоенсовета молчал лишь мгновение, и не успели все стоящие поблизу помертветь от стужи, как он, усмехнувшись, обнажил свою пышную голову:
— На!
То был еще один широкий шест — своей простоты и доступности.
— А если бы я, оскорбившись, приказал тебя арестовать?
— Так вы, наверное, не царский генерал, чтобы на мужика обижаться, какой перед вами взбрыкнул.
— А если бы за дело? — ощерил Троцкий сочные, припухлые губы, глазами говоря Роману, что может его раздавить, достаточно мизинцем ворохнуть.
— За дело — другой разговор. А так, из причуды да для удовольствия, — то же самое, как и по холке трепетать. Могу и взбрыкнуть.
— А люди твои поддержат тебя? Пойдут на такое?
— За мною — хоть к белым.
Лицо военного вождя республики покорежила судорога, сменяя улыбку с владетельной на злобно-растерянную. Зачем он, Леденев, ответил так? Неужто только из упорного, уже инстинктивного непризнавания любого кнута и налыгача?
— Про белых — это что, для красного словца? — невольно скаламбурил Троцкий, мгновенно овладев лицом и голосом. — Или дело твоих убеждений зависит от личных обид? А если партия сочтет, что ты неспособен командовать даже полком? Не потому, что я хочу тебя унизить, а просто потому, что слаб ты, бездарен, как мерин? И что ж тогда — к белым?
