Там, у упавшего коня, над офицером, крутились двое верховых — один из них, Шигонин, прицеливался в офицера из нагана, а Мишка есаула заслонял, ощериваясь, как цепной кобель, и поднимая голос:
— Осади, кому сказано! А то как бы я сам тебя не стукнул, хучь ты и комиссар! Приказано: живым — так, стал быть, надо исполнять!
— Отставить, стой, Шигонин! — хрипнул и Сергей.
Шигонин врезал в него взгляд своих белесых, стертых в непримиримости глаз и процедил с брезгливым отвращением:
— Они, значит, раненых наших, а ты… Ну-ну, узнаю леденевскую школу.
Сергею показалось, что в глазах Шигонина, привычно неотступных, яростно-упорных, таится ледяное самообладание матерого охотника и даже будто бы усмешка дальновидного расчета.
— Немедленно перевязать, — велел он Жегаленку, царапнув взглядом офицера.
Тот сидел на снегу, зажав тонкопалой рукой пораненное правое плечо, и устало кривился от боли, уж будто бы не принимая в собственной судьбе никакого участия, ожидая возможного выстрела не то чтобы как камень, но как знающий, что он неизлечимо болен, человек. «Еще один уже убитый за Россию», — подумал Сергей. Офицер тяжело поднял взгляд и мотнул головой на коня:
— Дострелите кормильца.
Сергей уже многажды видел, как умирают раненые кони, и все никак не мог привыкнуть. Под глянцевито-мокрой кожей дончака волнами пробегали судороги — все реже, все слабее. Косящий с человеческой недоуменной укоризной влажный глаз тускнел с неуловимой быстротой.
Сергей отвернулся, пошел назад к линейке, взбагрил мертво обмякшую Зою, подпер, подсадил. За спиною отрывисто грохнул винтовочный выстрел, и Зоя не дрогнула. Еще один, еще — поблизости пристреливали многих издыхавших лошадей, и своих, и казачьих. Милосердные сестры копошились в снегу, возились со старыми и новыми ранеными. Шигонин поехал куда-то — наверное, отыскивать своих политотдельцев, перевозивших типографию в обозе.
А Зоя все смотрела сквозь Сергея — куда же, куда? Быть может, впрямь в свое теперь уж окончательно потерянное будущее — в просолнеченном, синем средиземноморском мире, где шумные смуглые люди несут на спинах только свой насущный хлеб, а не ответственность за всех погибших ради величайшей революции? В свое настоящее, как в мертвую стену? В жизнь, данную на время, еще на день, еще на час, в существование, где каждая минута в неоплатный долг и даже глаза — чтоб видеть только ужас — тоже в долг?.. Он, Северин, уж не сойдет вот с этого пути, но разве он вправе тащить за собою и Зою? Ее он спросил? Она и так уже полгода прожила в их красной лаве, всем ничья и не нужная никому как единственный, неповторимый человек. Нужна лишь раненым, тифозным, обмороженным — и не вся, а частицей, своим участием в их боли, постиранным бинтом, рукой на пылающем лбу. А вся она нужна отцу. Но и ему, Сергею, — вся. И с кем же она сможет жить свободно, вообще жить?.. А если, как Халзанов-Леденев — просить руки, оформить брак, мандат, амулет, переправить ее в отвоеванный Новочеркасск, в Москву с письмом к родителям: «Примите, берегите». А ее ты спросил? Можешь ты обещать, что за ней уже больше никто никогда не придет?
Обоз в сопровождении матюшинского эскадрона потянулся к Багаевской. Сергей ехал молча, поглядывая то на Зою, то на посаженного в сани есаула.
Бритоголовый, большелобый офицер показался ему некрасивым, но что-то привлекательное и вместе с тем раздражающее было в этих удивительных глазах, не то изнуренно, не то пресыщенно полуприкрытых тяжелыми синими веками. За такую улыбку хотелось ударить. Он, верно, и умер бы с нею. То было не то чтобы непризнавание тебя человеком, всех красных — людьми, а именно принятие какого-то неизменимого, казавшегося офицеру единственно возможным положения вещей.
— Эй, братец, — позвал вдруг Мишку есаул.
— Чего тебе?
— Портсигар-то верни.
— Тю! — изумился Мишка. — Да я тебе его не то что не верну, а скоро и портки твои пощупаю.
— Что и значит социализм, — усмехнулся есаул, издевательски подлаживаясь под крестьянский говор. — Несправедливые мои исподники на твоем заду станут достояньем бедняцкого класса.
— Слыхали?! — поозирался Мишка даже восхищенно, привлекая в свидетели ближних. — Поди ж ты, золотопогонник, а понимает лучше комиссара.
— Ну а как же, брат, равенство? — спросил офицер.
— Так вот оно и есть — какого ишо надо? И аргамак-то энтот — видишь подо мной? — вчера был ваш, а нынче чистый большевик. У тебя-то, твое благородие, сколько таких лошадок в табуне насчитывалось? А земли десятин? Кубыть, тыщев десять, а то и поболее?
— Правда твоя. Да только ты, брат, все мое дворянское имущество забрал — и опять между нами неравенство. У тебя нынче полон карман папирос, а мне перед отправкой в рай, выходит, ни одной затяжки не положено? Теперь уж я не человек перед тобой? Ну и где справедливость? С нуждой делиться надо — в былые времена Христос, а нынче и Ленин велел. Так что, братец, не жидись и от добычи своей воинской мне на закурку отдели.
