— Оставлял нам записочки. Под первым плетнем в каждом хуторе и через каждые десять верст по шляху. Образчик почерка, простите, представить не могу.
— Под Балабинский он вас отправил?
— Ну а кто же еще? — ответил Яворский со все тем же давно устоявшимся безразличием к собственной участи, и это равнодушное, холодное бесстрашие разъярило Сергея.
— И сколько вас там было? Откуда взяли пулемет?
— Нас, офицеров, было пятеро, считая со мной и Извековым. Пулемет был в условленном месте. Перед светом пришли еще четверо — надо думать, казаки из вашего корпуса.
— И вы шли спасать человека, а тут… Что, выпустили бешенство?
— А вы видите в этом какое-то противоречие?.. А впрочем, мне лично давно уже нечего выпускать, разве что только желчи немного. Со мной был мой старый товарищ… да, Женя Извеков, мне не хотелось, чтоб его убили, — ну вот и пришлось постараться, хотя сам он и хочет скорее обратного. Это, знаете ли, последнее, в чем для меня остался смысл — живот положить за други своя. А в сущности, я — пустой человек, прореха на белом рыцарстве. Касательно нас-то вы правы: мы мстим за то, что нам нет места на русской земле, — народу своему, вот вам, которые сильнее нас, сильнее потому, что злее, неистовей, моложе в своей вере, как первохристиане были упорнее римских язычников со всей их военной культурой и утонченнейшим развратом.
— А что же Ангел… — перебил Сергей с ребяческим неверием, что ничего и не открыть. — Вы все-таки с ним говорили? По говору, по речи кто он? Казак? Рабочий? Офицер?
— Послушайте, а может, это вы и есть? — рассмеялся Яворский.
— То есть как это?
— А вот так. Мне кажется, это в его характере — вот так играть с людьми. Есть упоение в бою, а для него — в душевном сыске, что ли. Во власти гамельнского крысолова над детьми.
— Так-так. Ну а характер речи, голос, рост, в конце концов, фигура?
— Рост у него примерно как у вас, а что до фигуры, он был укутан как полярник, — улыбнулся Яворский. — Он вообще никто. Слыхали, как Одиссей представился наивному Полифему? Ну вот и он такой. Никто и в то же время кто угодно, каждый, все. Пожалуй, и артист. Со мною, с вами, с каждым умеет становиться именно таким, каким вы ждете, чтоб он был. Как будто бы понятным вам. Не обязательно располагать к себе — ну знаете ли, есть такие свойские. Напротив, может быть и неприятным, внушать вам отторжение, презрение. Ведь человек, которого вы презираете, уже не заслуживает вашего понимания. Зачем вам понимать в сортах дерьма.
— Каким же был с вами?
— Со мною — моим зеркалом, насмешливым и безнадежным. Вне всякого сомнения, вращался в офицерском обществе. Хотя черт его знает — быть может, в обществе тех офицеров, каких к нему водили на допрос. А может, самоучка из рабочих. Изобретательная сволочь.
— Почему же сволочь? Для вас-то он свой. Много пользы принес.
— Да он, может, такой же наш, как и ваш, и даже еще меньше. Мне кажется, он — за себя самого. Поди, не дурак — давно уже понял, что с нами ему будущего нет. Потому-то и девочку нам не отдал. За нее, конечно, можно выручить изрядный куш и зажить на чужбине безбедно, но уж больно она ненадежный товар — можно и потерять по дороге. А главное — власть. В изгнании — ну, будет сладко кушать, лакеями пользоваться. И все? При здешних-то русских возможностях? У вас ведь, дорогой мой юный большевик, дерзанье на божественное дело. У Господа Создателя, вишь, силы не хватило привить все человечество к чистейшему добру, отвадить от стяжательства и кровопийства. Уж Он людишек и морил, и потоплял, и саранчой казнил — все без толку. Ну что ты с нами будешь делать? А вот именно все что угодно, и уже не Господь в своей ветхозаветной немощи, а сам человек. Вы-то, юноша, вижу, готовы на себе эти опыты ставить, так сказать, по-базаровски, как фанатик науки, который сам себя холерой заражает и ощущения записывает. А есть и такие, которые предпочитают — на лягушечках. Уж тут совсем другие ощущения. Лабораторного материала нынче горы — миллионы двуногих лягушечек. Всех классов, возрастов, полов, религиозных убеждений и уровней нравственности. Кромсай их и гляди, как новый человек из старого выходит. Да сам и решай, кого оставить на завод, а кому отказать в размножении. Уж ради такого-то стоит рискнуть — остаться в России. Была б голова на плечах, а главное вера, точнее, неистовство в вере, безжалостность ко всем ее врагам. Таких и возьмут в лаборанты, а там и в профессоры выйдешь. Вы еще не смекнули, а Ангел уже догадался, что жечь себя для этого особенно не надо, аскезу-то железную держать, а все твоим будет — и ветчина в пайке, и самые высоты божественной власти.
— Опять ваша теория, — обозлился Сергей.
