— А как понимать? Сам же ить говоришь: когда бы Врангель так не нажимал, прямо зараз меня зачеркнули бы. Да что меня? А как Мирона? А тебя следом завтра? Да и самого его, Янсона, — он ить тоже, поди, у кого-нибудь власть отымает? А Троцкий у Сталина, а Сталин у Троцкого. Промежду собой, выходит, уж клочимся? А кто всех одолеет, тот и будет хозяин над нами, как опять тот же царь? А вокруг него горстка — богатством владеть, мужиков погонять то на пахоту, то на войну? Ну и где она, власть-то народная? Братство, равенство где потеряли? Что, привада одна? Насыпали нам, дуракам, красивых слов да с таким же народом стравили?
— Нет, Рома, нет. Об этом мы с тобой уж говорили. О солнце и пятнах на нем. И наша с тобой, если хочешь, задача — не дать червякам изглодать это солнце. А первым делом с белыми покончить.
— Червяков, говоришь, счистить надо? А нынче что ж, Мирон и есть червяк? Пока-то его и стирают с земли, а мы молчим, как так и надо. Откуда вдруг смирение такое? Я лично травоядным покуда жить не научился, да и вряд ли уже научусь. Или что, кто кого одолел большинством голосов, тот того и сожрал? А на чьей стороне была правда — это дело десятое, потому что у нас дисциплина такая — большинству не перечить?
— А в чем она, брат, наша правда? — опять улыбнулся Зарубин с тоской. — Нет, ты погоди. Ты помнишь, я в Великокняжеской возглавил Революционный трибунал, и ты мне задавал вопросы: не слишком ли чисто мету? Офицеров, попов, гимназистов — детей-то семнадцати лет? Так вот, я тогда себе право присвоил решать, кто сорняк и кого надо выполоть. И каждый из нас, кто революцию возглавил, присвоил себе эту власть. Выходит, и нет у нас никакой личной правды, а есть только дело, которому служим. Не вправе мы требовать ничего для себя, даже жизни. Другими землю удобрял для будущего — так и собою будь готов удобрить.
— А судить-то кто будет? Что ж, такие, которые лучше нас, чище?
— История рассудит, историческая логика. Возможны и невинные, нечаянные жертвы. Пусть идея верна и чиста, но люди, что за ней идут, могут быть нечисты, видеть силу идеи, а не правду ее. Все, что нам остается, — делать то, во что верим. И не считать себя хозяевами революции, непогрешимыми и правыми во всем, — не думать так, что революция для нас, а не мы для нее. За это революция накажет непременно. А Мирона я им не отдам.
— Тебе, пожалуй, верю. А что это за Флам, которого Янсон мне… и с чем его едят?
— Флам — это она. И ее, брат, так просто не съешь. Да вон, сам гляди, — кивком указал Зарубин на двор, в просвет меж рядами развешенного на веревках белья, и Леденев увидел женщину, одетую, как барынька для конной прогулки, разве только заместо венгерки комиссарская кожанка, а дальше красные чакчиры с кожаными леями и сапоги в облив.
— Познакомьтесь, товарищи, — сказал Зарубин строго. — Комдонкор Леденев. Лариса Федоровна Флам.
— Да, баба. — Рот ее искривился в улыбке презрения ко всему, что Леденев может сказать или подумать о ее женской слабости. — И если партия к вам назначает комиссара в женском роде, о чем же это говорит? Не о вашем ли мужском бессилии?
— А я все думаю, чего нам не хватает. Вам про стратегию кобыльего хвоста известно?
— Просветите.
— Как в атаку идти, кобылица захватит в карьер — все жеребцы за нею прям так и метутся. Куда она, туда и полк — хоть на рогатки, хоть с обрыва. Сознательности ни на грош, зато природа.
— Что ж, если для пользы, послужу и хвостом.
— Вы, может, и ездить умеете?
— Я, товарищ Леденев, умею ровно то, что положено комиссару мужского рода. А чего не умею, тому быстро учусь.
— Мишка. Суженую — комиссару.
— Да нешто можно, тарщкомкор? — воспротивился Мишка. — Ить эдак и налюбоваться не успеем на такую-то… то есть, я говорю, на товарища. Добро бы Ваську, а?
Вестовые, повозочные, бойцы штабного эскадрона выедали глазами, ошкуривали донага нечаянного и невиданного комиссара — густая волна звериного их любопытства, тоскующей похоти окатывала эту… в красных брюках, так ее обтягивающих, что зубами бы грызть… Нет, то была другая, будто бы и девственная красота, которая не только не дается в руки, но и охлестывает в кровь: как есть черницы, умерщвляющие плоть свою для Бога, так и у этой был один жених — социализм.
Поднявшись в седло, приказал трубить сбор по 6-й, ставропольской дивизии, которую чувствовал как чужого коня, на которого сел лишь недавно и который не может понимать его сразу, каждой связкой и жилкой, как свой, от легчайшего прикосновения шенкелем. Да еще эта чертова идолица рядом с ним — и впрямь сидящая верхом на рыжем Ваське как влитая, со зло-сосредоточенным лицом и сухо горящими ведьмовски́ми глазами.
