— Да вы его не оправдывайте, — усмехнулась она зло. — Уж в этом-то его мне обвинять теперь и впрямь и незачем, и некогда. Я ведь уже сегодня уезжаю с агитпоездом на фронт. Идите к нему, пусть с письмом поспешит. Савельева знаете? Ему можно верить, он мне передаст.
— Ну и к чему тогда вопрос? — насильно улыбнулся Северин.
— К тому, что я уже сегодня уезжаю. Хоть у него теперь и новая семья, а все же в теперешних своих обстоятельствах он должен знать, что у него есть сын. Не знаю, на кого и записать. Уж так я из себя его травила, столько йода в аптеке на него извела, и с лошади-то прыгала, и у бабок-знахарок настойки пила, а так он в меня въелся, Леденев… Родился семи месяцев, но выжил. Кровь такая, живучая. Всю службу мне сломал, опять из комиссара пошлой бабой сделал — где уж мне было с пузом на фронте? В Литиздат упекли. А он как знал — старался хорошо. Вот так ему и передайте.
Мирон, распоясанный и без оружия, как будто бы держал экзамен перед тройкой заседающих. Все трое раздраженно повернули головы на шум, и Леденев узнал средь них Зарубина.
— Это что же у вас тут, товарищи, — суд?
— У нас тут, товарищ комкор, заседание касательно товарища Халзанова, — ударяя на слово «товарищ», как будто лишь ему дано решать, кого так можно называть, ответил тонкошеий, бритый наголо мозгляк с сухим желтоватым лицом. — Присаживайтесь, мы и вам предоставим слово.
— Ну а как же — ить мой комиссар, — вгляделся Леденев в его глаза за стеклами пенсне — какие-то кроличьи, будто и жалкие, но в то же время непугливые, неподавимо-неотступные во власти судить и карать.
— Ну что же, продолжим. В ваших материалах, Халзанов, содержится прямое обвинение компартии, что она повела революцию к гибели. Вы писали, что и на Дону, и в Советской России должна быть установлена другая и якобы подлинно народная власть, и это невозможно сделать без того, чтоб свалить нашу партию.
— Я не имел в виду свалить большевиков, — ответил Мирон, страдальчески морщась от каждого слова. — Идеи этой партии я разделяю целиком, считаю их святыми и кровно своими, но я не разделяю ее методов — вот именно здесь, на Дону. Казак по рождению — стало быть, враг. Против такого отношения к огромному проценту я решительно восстаю. Я утверждал и утверждаю, что коммунисты Донбюро и политическое управление Южфронта делают преступную ошибку.
— А значит, и центр ошибается? — глумливо подхватил все тот же человек в пенсне.
— Я не берусь судить о центре. Говорю лишь о том, что я вижу своими глазами и прочитываю в директивах, какие мне положено читать. Но если это центр настаивает на процентном истреблении казачества, на выселении его с родных земель, тогда и он, считаю, ошибается. Безграмотного, темного, растерянного казака-середняка и даже бедняка, какой еще не встал под красные знамена, мы делаем врагом Советской власти, врагом своих же братьев — рабочих и крестьян.
— Ну вот, вы уже изворачиваетесь, — удовлетворенно перебил председатель, блеснул своими стеклами налево и направо, как будто вопрошая: «А надо ль продолжать? По мне, и так уж все понятно».
Зарубин был непроницаем, а Леденев смотрел ему в глаза, допытываясь до ответа: «Ты что же, забыл? Не он ли первый на всем Маныче из своего казачьего довольства, как из кожи, вылез и за тобой пошел, как за Христом?»
— Я перед вами повторяю ровно то, о чем говорил и писал, — ответил Мирон с мучительной улыбкой понимания, куда ведет его вот этот человек с глазами кролика. — По воле центра ли, по глупости ли местных коммунистов огромная масса казачества оказалась оттолкнута от Советской России. Не проповедь социализма она получила от Южного фронта, а крестовый поход и дикую жестокость испанской инквизиции. Видя это, я счел своим долгом обратиться во ВЦИК.
— И красного героя склонили к тому же, — блеснул стекляшками на Леденева председатель, как будто втискивая лезвие между ним и Мироном, отпуская Романа на волю, соблазняя, глуша тонким ядом почтения, лести, поманив и лаская, как пса, протянув на ладони надежду: все вопросы у нас лишь к нему, казаку, краснобаю, он чужой и чумной, а ты наш, отличила тебя и возвысила власть трудового народа.
— Своими сомнениями я делился со всеми, кого считал другом и с кем прошел весь путь борьбы от восемнадцатого года до сегодняшнего дня, — ответил Мирон, не взглядывая на Романа. — В том числе и с Леденевым. И если мы оба с ним смотрим на эту беду одинаково…
