— А ты все воюешь? — Глаза Северина остались неподвижны, как у филина днем. — Так ты мне помешай, еще одну вошь убей, чтоб не тащить нас на себе в загробную жизнь. Тебе, может, легче от этого будет? Россию вернешь, из которой вас выбросили?
— Да, выброшены, — ответил Извеков, поежившись, как на юру. — Да только не то мне обидно, товарищ, что вы нас побили, а что и нашего святого не осталось ничего. Грызли вас, грызли, а сами себя и съели. С сатаной воевали, а Бога потеряли. Я, знаешь ли, недавно обнаружил, что забыл «Отче наш». И не то чтоб слова забыл, а не могу прочесть, и все — поганю, права не имею. Не вы, богоотступники, все испоганили, а сам уж не верю. Ибо как же теперь-то поверить, что там что-то есть? После всего, что мы друг с дружкой сделали, мы, русские люди, — с Россией? Ведь если делали такое, то и Христос нам нужен меньше, чем шакалам. Вот Он от нас и отступился — не вам помог, нет, а всех нас забыл. Мы не только всю русскую землю загадили, но и там, в небесах, обанкротились. Мы сейчас отступаем в ничто, в никуда, но и вы в пустоте остаетесь, вам-то это «ничто» еще предстоит разглядеть. И уж поверь, что я бы тебя хлопнул, когда бы меня это удовлетворило, когда бы «Отче наш» припомнить помогло. А во-вторых, ухлопаем сейчас друг друга, так выйдет из этого только одно: две женщины, которые нас ждут, останутся одни. Затопчут их на берегу. А то б я давно на Карповой балке остался — у Леденева под копытами. А ты-то, ты — неужели и вправду сейчас только ради нее на тот свет уезжаешь? Ну? Только честно. Никому не скажу.
— Не только из-за нее.
— Ну, значит, справедливо я тебе не верю. Вам никому нельзя любить. Одна у вас невеста — революция. Всё ей. Все силы ума и души, о скотском низе уж не говорю. На вас, товарищ, новую науку можно основать, новый курс медицины. Как бы лучше назвать его? Пожалуй, «Садомазохизм коммунистический». «Психология жертвы во имя…» Тебя ведь даже покалечили только ради того, чтоб мы тебе сейчас поверили. Из калеки-то ведь самый лучший шпион: и все-то его жалеют. А главное, сам он себя не жалеет и ничего уж не боится. Я бы на месте вашей партии всем руки отрезал, перед тем как послать за границу. Такое б с вами делал, чтоб вам уже и вовсе не хотелось жить, а только отдать свою жизнь. Наделают еще, наделают скопцов из русских мальчиков, помяни мое слово. Да вы и сами себя рады оскопить ради царства земного, счастья всечеловеческого. Я долго вас не понимал — Яворский объяснил, перед тем как расстались навеки. Вы вроде первохристиан, сказал он мне, да только не верующие — изуверы. А главное, ведь тех чужие распинали на крестах, а вас, большевиков, и впрямь свои уж бьют, а вы, вместо того чтоб разувериться, за счастье принимаете. Еще и больше верите побивающим вас. А все отчего? Мне нынче-то без Бога страшно, так ведь и тебе — без вашего бога, без счастья-то всемирного, без рая впереди. Для вас ведь понять, что и не будет никакого царства свободных и равных людей, а только еще хуже предстоит кровавая помойка, — это много страшнее, чем смерть. Ни за что умереть, без зерна, без потомства, без смысла. Ну вот вы и даете себя мучить — и чужим, и своим. Если чувствуешь боль, значит, жив. А от своих-то муку принимать — всего больней. Когда у тебя та́к болит, то будто и свет впереди, царство истины. И ведь целый народ прививают к такой психологии — что без жертвы нет жизни, — и, пожалуй, привьют. Ладно ты — Леденев: едва лишь из-под смерти вышел, ровно Достоевский спустя десять страшных, безмерных минут ожидания, так тотчас опять взвалил на себя тот же крест, вернее звезду. Не сбежал от своих палачей-благодетелей. Какие у него логические основания для веры? Однако с ума не сошел от такого абсурда, а если и сошел, то необыкновенно — всей своей требухой покорился. А уж так себя ставил отдельно — алмаз: все прорежет, а внутрь себя никакой чужеродной частицы не впустит. А уж если и он растворился, то тогда, надо думать, и вправду весь народ подомнут. Суди меня, казни — на все воля партии. Все в жертву принес — семью свою, жену, теперь самого меня ешь.
— Семья его жива, — сказал Северин. — Нашел он их в Багаевской — жену и сына.
— Ну, чекист! Ты, стало быть, и это знаешь. — У Евгения больше уж не было сил изумляться.
