— Когда кажется, креститься надо, а я безбожник. Я нынче уже вовсе не верю ни во что, а только в свою жизнь, — ответил Северин, и все лицо его и впрямь, показалось Евгению, выразило какую-то неизлечимую, неизживаемую муку. — Дело в том, господин контрразведчик, что у вас отобрали не все. Да, родину у вас, конечно, отняли, но что-то да осталось. Хоть кубышка с червонцами, хоть бессильная ненависть к нам. Убежденность в своей правоте, в том деле, за которое вы воевали. А у меня забрали все — причем не вы, мои вчерашние враги, что было бы терпимо, а именно большевики. Вы у меня могли забрать всего лишь жизнь, а партия, которой я принадлежал всем сердцем и умом, забрала у меня мою веру. И вернуть эту веру мне теперь уж не может никто — равно как изнасилованной девке честь. Как мать родную — сироте. Одна только жизнь у меня и осталась, мое единственное тело — высший разум. Вы думаете, я жить не хочу? Да я ведь и раньше умирать не спешил, когда против вас воевал. За собственное счастье, между прочим. Чтоб самому жить в новом обществе прекрасном. Когда человек подвергает себя смертельной опасности за любую идею, за земное ли царство труда, за святую Россию ли — это одно, а когда понимает на собственной шкуре, что в этом самом царстве ему не будет жизни, — это совсем уже другое. Большевикам ведь люди не нужны, вернее нужны, но только как строительный материал, им надо, чтобы каждый безропотно давал месить себя, как глину, а кто не дается, того они раздавят. И вся моя жизнь, свобода, довольство и даже нравственные идеалы теперь только там могут быть, — кивнул он за море, в невидье. — И я за эту свою жизнь готов работать кем угодно на кого угодно, хоть тушей на вертеле, хоть женихом на десяти шагах от трапа до могилы. Быть может, как-нибудь и выскочу, а вот к большевикам за смертью специально не пойду.
— Да больно уж рассказ ваш фантастичен, — покривился Зубатов. — Судили вас, жарили, парили, даже в рот положили, да так живым и выплюнули, и звание, и должность, и награды вернули.
— А что Леденев из могилы восстал — это как, не фантастика?
— Что верно, то верно, — согласился Зубатов. — Недолго в аду сковородки лизал. А мы ведь и молебны отслужили за ниспослание безумия большевикам, уж коли те сами его постановили расстрелять. Ну так он, Леденев, как из мертвых восстал, сразу начал опять против нас воевать. Это-то и понятно. А вот вас как понять?
— А по мне, так наоборот, — ответил Северин со злобой. — Это я его не понимаю. Как он не догадался, что его только до срока воскресили, из крайней в нем нужды, а то кто бы от вас всю Северную Таврию очистил, кто Каховский плацдарм бы помог удержать, кто бы лучшую вашу, отборную конницу — бабиевский корпус — разделал, как стадо баранов? Да только ради Никополя одного его бы следовало воскресить. Это вам не бездарный Гамза, которым его заменили. Оказалось, никем заменить невозможно. Да и вообще — комедию ломали. Его, Леденева, ломали, а заодно и всем таким же красным командирам показали: либо ты служишь нам как пес, либо придушим как собаку. Ну вот он и служит — в надежде, что его простили навсегда, что чем больше он вас перережет, тем больше доверия будет ему и больше кусок. Но попробуй он остановиться, задумайся хоть на мгновение, кого он рубит и за что, так сам же первый и пойдет под нож, как старая лошадь на бойню. Он, видимо, может служить и без веры, а я не могу. Я понял: их цель — это власть, над каждою живой душой в России, инквизиторская, безграничная, возведенная в культ еще более дикий, чем верования инков в своих богов дождя и солнца, и ради этой власти они будут бить и своих, причем самых лучших, вернейших своих. Вот нас-то, нас, все доказавших своей кровью на фронтах, и будут бить, потому что они ненавидят нас так же, как вас, и даже еще больше вас — боятся, как шакалы львов.
— Ну что ж, убедительно, — помял Зубатов пальцами виски и с хрустом в шее покрутил как будто приржавевшей головой. — Да только что же, вы один умнее всей вашей чека оказались? Никто, кроме вас, о Зое Николаевне и не прознал — чьих родителей будет?
— Того, кто еще знал, я собственной рукой в Багаевской прибрал, — сказал Северин, как о необходимости истребления вшей, и даже будто бы поморщился от невычесываемого зуда — и Евгений почуял: не врет.
— И все-таки, товарищ: невероятную вы ловкость проявили.
— Как и тысячи беженцев самого разного сорта, — ответил Северин. — Или вы полагаете, что я не мог проделать этого без помощи своей организации, то есть без особого задания чека? Ну и зачем же меня к вам послали, а? На верховного вашего покуситься? «Генерала Корнилова» на выходе из бухты подорвать? Боюсь, не успею. Бомбы-с не захватил, да и смысл? Вы уходите в небытие, господа, и вас не то что подрывать, а и отпевать не будет никто.
