И вот «грамотный мужчина» ведет меня сейчас по фильтровальной станции. Он приятен, наверняка знает дело, конечно, мог бы и сам, своими руками наладить заупрямившийся насос — подумаешь, хитрость какая! Но по служебному положению ему не полагается лазать в баки и колодцы, и он посылает прораба за Михаилом Федоровичем. Теперь, успокоенный, ведет меня на экскурсию: вот посмотрите, это хранилище коагулянтов, шесть метров на двенадцать при глубине четыре с половиной…
А Шунин пока успевает сменить муфту, поставить прокладку, пробежаться вдоль баков и хранилищ, переставить своих торкретчиков туда, где фронт работы уже подготовлен… Вот он уверенно шагает по тонкой стенке, разделяющей эти самые резервуары глубиной в четыре с половиной метра — пропасть слева, пропасть справа, — спокойно тянет толстый шланг, положив себе на плечо стальную голову этой пятидесятиметровой змеи. Вот спускается по шаткой лестнице на дно резервуара, включает аппарат — и змея оживает, выгибается, дрожит мелкой дрожью, стараясь вырваться из рук бригадира. Но ему все нипочем, все легко: работа подлинного мастера часто производит впечатление легкой. Шунин усмиряет аппарат, и стальное сопло сердито плюется цементным раствором под давлением в десяток атмосфер.
— Наладил, Михаил Федорович? — уважительно спрашивает торкретчик, спустившийся туда же, на дно.
Кивнув головой, Шунин передает ему укрощенную «змею» и вылезает наверх. Полминутки наблюдает за работой торкретчика и снова спешит, кажется, к бетонщикам, где что-то не ладится, спешит так, что вразлет идут полы его короткого рабочего плаща.
…Через полчаса мы уже едем обратно, кружной дорогой, мимо ТЭЦ и «нахаловки» — пока не занятого автозаводом угла отведенной ему земли, где безо всякого разрешения целые семьи поселились… в ящиках.
Позже я побывал в этих домиках и не раз ахал от неожиданности. Это вам не будочка Лени Бойцова! Начнем с того, что ящик покрупнее дает «жилплощадь» более двадцати квадратных метров. И, например, в доме-ящике с номерным знаком «Степная ул., 25» я увидел крохотную кухоньку, а за ней две комнаты с телевизором, холодильником, с коврами на стенах и на полу!
Но внешний вид «домов»!.. Нигде больше не видал, чтобы на стенах были выписаны станции отправления и назначения, а возле окна вдруг виднелась надпись: «Не кантовать!» — или высокая рюмка на тонкой ножке — знак верха и низа, призыв к осторожности при перевозке.
Увидев «нахаловку», я вспомнил о Лене и Тоне и рассказал об их будочке Шунину. Надо бы помочь молодоженам.
— Может, им к депутату сходить? — подал мысль Михаил Федорович.
— Где ж там у них депутат — на пляже?
— По месту прописки найдут. А можно и к чужому. Вон, слышно, к Досаеву многие ходят…
Досаев! Как это я сам не додумался?
Люди многих специальностей, поднявшие стены автозавода, пустившие в ход сложнейшее оборудование, и через десятки лет узна́ют дело рук своих. Даже Михаил Шунин, хоть и зарыты в землю творения его бригады, всегда сможет найти их, показать.
Досаевская работа другая. Он меняет лицо самой земли, да так, что и сам не узнает с детства знакомых мест.
Неподалеку от стройки Досаев родился, много раз бывал здесь, где низкорослые степные травы жесткой щетиной топорщились на иссушенной солнцем земле. И не только бывал, «Куйбышевгидрострой» присылал его сюда на помощь совхозу, так что и пахать довелось Петру Алексеевичу как раз тут, где ныне раскинулся новый Тольятти. Гляди-ка, уже стоят нарядные дома в пять, девять, двенадцать этажей, встанут и двадцатиэтажные! А ведь еще в 1967 году тут расстилалась глухая степь.
Сушь в ней — это летом, а весной да в осеннюю непогоду колеса совхозных грузовиков и гусеницы тракторов разъезжали здешние земли в сплошное вязкое месиво. В непогоду и Досаев привел свой ДЭТ-250 на стройку автозавода. Комья чернозема и глины, густо налипая на гусеницы дизель-электротрактора, вползали по ним наверх и с жирным чавканьем сваливались, превращая ходовую часть в один сплошной ком. Через каждые полчаса приходилось спускаться счищать грязь, к вечеру все руки отбивал. Однако не роптал: не привыкать, сколько себя помнит, и в колхозе так было.
— Чернозем всегда раскисат, — говорит он своим волжским говорком. — Без того урожая не даст. Дождь выпадет — хлеборобу радость, а строитель к дождю применится. Человек, он горы сдвигат.
И сам Досаев сдвигает горы. Буквально. Не за один проход, не разом, но сдвигает. Если бы всю землю, что за год перемещает досаевский ДЭТ-250, собрать вместе, встала бы гора выше самых высоких, двадцатитрехэтажных зданий Автограда. Поднял он и те горы чернозема, что после, поздней осенью 1970 года, десятки малых машин растащили между корпусами автозавода, — растащили, спланировали, и под снег ушли нежные всходы уже посеянных на газонах трав, словно и не здесь была располосована земля траншеями да котлованами, словно и не здесь, рыча, врезалась в грунт досаевская машина — резерв главного командования, гигант, направляемый туда, где сроки были особо сжаты или объем земляных работ особо велик.
