— А теперь на ремонте… Слышь, Саша, может, мне на Саяно-Шушенскую попроситься? Там работы большие открылись. Поработал бы на экскаваторе…
— Только тебя там и ждали. Романтик ты, отец! К старости и утихомириться можно бы, а ты и сейчас все куда-то рвешься.
— Скажешь тоже — «к старости»! — шутливо обижается Клементьев. — За мной, знаешь, сколько девок ходит? Табуном прут!
— Конечно, — в тон ему говорит Саша. — Кто в магазин, кто в столовую, так и бегут, за тобой и мимо.
— Ох, ты и рьяная у меня!.. Всегда была рьяной. Семи месяцев уже бегала, падала — ужас! На кол дубовый налетела, вот и метка есть: бог шельму метит!
— У каждого человека есть изъян, — смеется Саша.
— Не у каждого. У меня нет.
— Ты это всерьез?
— Нет. А если всерьез — есть у меня изъяны, но и у других не меньше. Вчера видел, как при планировке металл зарывали. Где бы спасти, вытащить, — нет, толкают его бульдозером в братскую могилу. Еле спас, да еще сколько спорить пришлось! Чуть в морду не полез… И в мастерской: просит человек насос ему переменить. А насос хороший, маленько подправить — пойдет еще. Зачем же ему, подлецу, новый? Нет, ты на этом поработай, возьми от него все что можно!.. Теперь я много старых деталей к жизни возвращаю. С марта у Крамара работаю, спроси, пусть скажет, как я работаю!
— Крамар-то тобою доволен, — говорит Саша. — Прежде, бывало, ты к нему приходил, спрашивал: «Довольны моей дочерью?» Теперь я забегаю: «Довольны отцом?» Дожили!
— Ладно, Саша, вот кончишь институт, уйду я на пенсию. В любом великом деле есть три полосы: на первой — хвалят, на второй — выгоняют, на третьей — награждают, на пьедестал возносят. Сейчас я на вторую полосу попал.
— Мы тут разбирались, — обращаясь прямо ко мне, говорит Зоя, — у отца даже экономия была, сто семьдесят тысяч!
— Больше всех была экономия, — объясняет Мария Павловна, — да еще за тяжелый зимний квартал. Значит, не давал Вася машинам стоять по пустякам, все ладно было организовано.
— Первое место в соцсоревновании занимал, — добавляет Саша. — Самому не до киностудий или телевидения было, и вдруг…
— Ладно уж… — Василий Михайлович безмерно доволен поддержкой жены и дочерей. — Пускай меня неправым считают, я-то правду знаю!
— Если ты прав, докажи! — вскипает Зоя.
— Прав!
— Зря артачишься отец, — спокойно говорит Саша. — Есть за тобой грехи…
— По правде бы, по справедливости все решать, — вмешивается Мария Павловна, стремясь погасить назревающую стычку.
— Вот соберу сто человек коллектива, спрошу: ну, ребята, давайте миром решать — кто прав?
— Вот, вот, только этого и не хватало! — обрывает отца Саша. — Ну, доброй вам ночи, приятной беседы, мы спать пойдем.
На несколько минут остаюсь с Клементьевым вдвоем, и он доверительно шепчет:
— Крепко меня обидели! Да если только написать заявление… Но ведь знали: никуда я не пойду, в жизни ни разу ни на что и ни на кого не жаловался!
— Утрясется, Василий Михайлович. Вы и на ремонте себя покажете.
— И покажу! Но вот что тошно: значит, не так уж я и нужен был, раз в момент разжаловали? Прораб-то из меня получился так себе, что из творога пуля, с таким расстаться никто за горе не посчитал. Вот к первому случаю и придрались. Избавились.
И еще тише, еще доверительней:
— Да и случай, если правду сказать, не первый, разбаловался на легкой работе. Хоть себя и соблюдал, но… всякое бывало.
Мария Павловна возвращается с бельем, постилает мне в гостиной на диване, уговаривает мужа:
— Ты не нервничай, вон и дочки говорят — мы, мол, не такие нервные.
— Кто сызмальства сыт, тот легко скажет: «Я не нервный». В Сускане жили — чугунок картошки варят, а я думаю: мне бы хлеба кусочек, силы было бы сколько, радости! А у дочек моих жизнь беззаботная. Не нами даже поставлена, еще отцами нашими…
Мысли его пошли по привычному кругу, он начал повторяться:
— Я с малых лет в работу пошел. Учитель мой, машинист экскаватора Петр Алексеевич, как-то раз скомандовал: «Эй, люкшня, разожги паяльную лампу!».
— Люкшня? — переспросил я.
— Ну да, люкшня — левша то есть, у меня левая рука посильнее. Я разжигал-разжигал, а она еле горит. Ее прочистить бы, а я не смекнул. В сердцах бросил лампу об пол, тут горелку-то пробило, как зашипит! Обрадовался я, подхватил лампу, подаю: «На, дядя Петя!» А он все видел. Ну, говорит, удачлив ты, парень, да и хитер… Недавно видел его. Еду на своем «Москвиче», а старик на мотопеде потрескивает. Поехал я сзади тихонько, в его темпе — догоню да отстану. «Фу ты, — говорит, — никак понять не могу, кто пенсионера задавить хотит»…
…Было уже далеко заполночь, дом спал. Записывать на круглом столе неудобно, локоть то и дело терял точку опоры. Мешало и то, что многое Клементьев рассказывал мне по второму разу.
Тускло и черно поблескивая полировкой, пианино вдруг дрогнуло, отделилось от стены и поползло на меня. Я протер глаза. Пианино отскочило на место, но я решительно предложил:
— Василий Михайлович, идемте спать, а то проспим завтра, опоздаете.
