— Это как пить дать! — обрадовался Васька. — Я тут всех деляг наперечет знаю… Взять хотя бы Аксюту Пожидаеву или Коновну! По рублю с полтиной за поллитра берут, и никто делами ихними не займется! Не самогон, а квас бурашный!.. Или, опять же, Кирюха Малахаев…
— Ладно, на собрании все расскажешь…
Ни я и ни Васька не заметили, как подошел откуда-то сбоку Голомаз, и усевшись на линейку, громко крикнул:
— Василий! Старт!
— Я завсегда! — Васька впрыгнул в линейку: — Рюр-р-рик!
Застоявшийся жеребец рванул с места так, что из-под колес и копыт вырвались комья земли. А я подумал: «Алешка совсем от дому отбился из-за Дины… Теперь вот Васька… А я?.. Уж не на тебе ли, Дина Дмитриевна, сходится клином белый свет?..»
…Вечером, когда устало весеннее солнце, когда неяркий круг его уже не слепил больше глаза, а лучи становились все короче и короче, пока совсем не погасли за лесной полосой, — в Красномостье наступила грустная и мудрая тишина. Вспыхивали одно за другим желтые пятна окошек, а задворками, откуда-то со степи, по пашням и оврагам, через лозы и Сухоречку, с упорством конокрада в село пробирался туман…
Я пришел в клуб и сел с баяном на скамью возле дверей. И поплыла через эту тишину над желтыми окошками грустная, зазывная мелодия. Может, она долетит и до того окошка, за которым мое счастье? Какое оно из сотен, мое окошко?..
Постепенно меня кольцом обступают хлопцы и девчата. Девчата в полусапожках, в цветастых платочках, а хлопцы — в новеньких кепках, еще с зимы приобретенных в сельмаге.
В клуб заходили запросто — чистый смех заменял билеты.
— О, тут печи натопили — теплынь!..
— Ясное дело — новая метла…
— Хоть бы до осени пробыла, метла-то…
— Надь, а картины — Алешкина дель!
Заходили, усаживались на скамейки и ждали, пока мои пальцы поведут их в танце.
Я занял свое, заранее облюбованное место, возле запасного выхода и не успел даже растянуть баян — передо мной вынырнул Алешка:
— Надьку Агашину видишь? Она тебе нравится?
— А тебе… кто нравится?
Алешка вынул из кармана вельветовой куртки какой-то листок:
— Откровенно?
— Ну!
Он развернул листок перед моими глазами. На меня смотрела Дина, нарисованная акварельными красками умелой Алешкиной рукой.
— Надо бы… шапочку дорисовать! Синюю, в какой она приехала!
— Шапочка — что? Ерунда… А тут главное — характер!
— Ой, ноги зашлись! — крикнул кто-то из девчонок.
Я заиграл вальс — захлопали сиденья кресел, отодвинутых по случаю танцев к стенам. Дина танцевала с Надей Агашиной. Я видел косые взгляды сельских девчонок и знал, что они рассматривают не Надю, а ее партнершу. Рассматривают от сапожек до шапочки, выискивая недостатки, чтобы потом высказать их друг дружке.
— Брось ты этот вальс! — взмолился Алешка. — Давай фокстрот или танго, а я приглашу Динку.
Быстро, не отрываясь от клавишей, я сменил мелодию. Круг на секунду смешался, потом снова закружились пары, но уже в ином ритме. Алешка шагнул было в круг, но сразу вернулся с упреком:
— Тебя как человека просишь, а ты… Ну, как я ее приглашу?
— Разбей эту пару! Пригласи для Надьки вон того, мордатого…
— Захара Чуканова?
— Захара так Захара…
— Идея! Захар, слушай меня…
Они протиснулись к паре. Захар протянул руки Надьке, а Дина досталась Алешке.
После танца Алешка предложил девушке место, постоял рядом, о чем-то болтая, затем подошел ко мне:
— Ты знаешь, ей в октябре исполнится восемнадцать лет!
— С чем тебя и поздравляю…
В клуб зашел, чуть покачиваясь, Васька Жулик в резиновых сапогах и в до блеска затертой телогрейке, застегнутой всего лишь на одну нижнюю пуговицу. Он подвихлял к нам.
— Опять нажрался? — осведомился Алешка.
— Не на твои! — огрызнулся Васька. И ко мне: — Дай-ка «барыню»!
— А может, вальс-бостон? — я резко сдвинул мехи.
— Мы дороже ситчика не пляшем! — процедил Васька.
— Сейчас ты у меня на ушах плясать будешь! — предупредил Алешка.
— Погоди! Он у меня после первого круга усядется… Я ему покажу «барыню»!..
Парни и девчата потеснились к стенам, оставив середину круга свободной.
Под моими руками взвизгнул, как ужаленный, баян. Пальцы взметнулись над клавишами и, обгоняя друг друга, понеслись по белым и черным пуговицам бешеным перескоком: «Это тебе, Вася, для начала, а потом я тебе такой темп задам, что ноги от туловища оторвутся!..»
Но я ошибся.
Васька, стоявший вразвалку в ожидании своей «барыни», вдруг ухнул и раскрылатившимся петухом, словно вот-вот упадет, ввалился в центр зала, потом, круто развернувшись, выпрямился, и, через такт перестукивая, пошел по кругу. Черные, цыганские глаза его были прищурены, а на гордо вскинутой голове прыгали мелко буйные агатовые кудри…
Как будто и не пил вовсе Васька!
Вот так он приблизился к первому ряду скамеек, остановился напротив Дины и стал так же, в такт мелодии, кланяться ей — он искал себе пару и теперь выбрал ее.
— Этого еще не хватало! — крикнул мне в самое ухо Алешка. — Она и плясать-то по-нашему не умеет… Брось играть!
Но я усилил темп — Васька в каком-то замысловатом вираже отскочил на середину круга, отчаянно хлопая себя руками по бокам, по голенищам сапог, и снова стал наступать на Дину.
