Так, может, этот другой я?.. Ну что ж! Представится случай — найду и я слово любви! Семь бед — один ответ…
На этой репетиции не было Алешки. Он уехал в Меловатку по делам своего КБО и не вернулся…
Когда мы вышли из клуба, невидимое небо, должно быть, заволокло тучами. С него срывались теплые капли, резко пахло сырым черноземом и озоном. Едва-едва различались контуры недалеких хат.
— Проводи меня! — попросила Дина. — Отстала я от девочек…
Шли молча по густой темени ночи. Ох, сколько я собирался сказать ей и… ни одного слова!.. Я только слегка касаюсь локтя Дины, придерживаю несмело. Когда из проулка неожиданно кто-то вышел навстречу, Дина резко останавливается, и локоть выскальзывает из моей ладони. Тогда мне делается даже жарко. Мы идем очень медленно. По-моему, она сама пошла так, с первого шага от клуба. Идем и молчим. Вот дело-то какое!..
— О чем ты сейчас думаешь? — вдруг спрашивает она.
Я не готов к ответу, но говорю, как в огонь прыгаю:
— О тебе… — И, боясь собственных слов: — Как ты попала в Красномостье? — у меня чуть подрагивает голос.
— А ты как? — спрашивает она.
— Я — по направлению…
Дина смеется:
— И я тоже… Завалила после десятилетки институт, кончила курсы продавцов и поехала… Не сидеть же без дела!
— А ты в какой поступала?
— В педагогический, на литературный…
— Что ж, в городе не могла остаться? — Ну, не дурак ли? — Продавцом-то… И дома и… — А что, собственно, «и»?..
— Нет, дома я не хочу… У всех своих на глазах за прилавком… А ведь я хорошо училась! Даже стихи писала… — сказала, чуть смутившись.
— Еще поступать будешь?
— А как же! — удивляется она. — Через год снова… хотя, год-то прошел! Значит, в августе…
— И насовсем уедешь отсюда?
— А ты?
— Нн-не знаю… — говорю я и чувствую, что именно теперь-то мне никуда не хочется уезжать из Красномостья.
Дина понимает это.
— Здесь интересно! Я бы ни за что не уехала…
— Но ведь уедешь?
— Ну и что? Приехать сюда никогда не поздно… К тому времени будет у тебя новенький Дворец культуры!
— И Голомаз уйдет на пенсию… — говорю я и замолкаю.
«И без него мне будет скучно», — думаю, но не говорю вслух.
Собирался объясняться, а несу какую-то дичь… А о чем говоришь с любимой? Ага, о звездах!
— Скажи, какая твоя любимая звезда?
Дина задирает голову.
— Сейчас их не видно…
— Твоя Венера?
— Угадал.
— Ну, тогда ты любишь мою звезду.
— Нет, это ты мою.
— Я старше.
— Подумаешь! Сколько тебе?
— Восемнадцать.
— Ого! На целых четыре месяца… А знаешь, на кого ты похож?
— На Олега Табакова.
— Как?! Тебе уже говорили?
— Говорили.
— Как смешно-о-о.
— Почему смешно?
— Просто так… — сухо говорит она и затихает.
А вот и ее калитка. Мы останавливаемся, но стоять нельзя: пошел теплый и тихий дождичек. Весенний, обложной. Сама природа против меня!
— Ну, спокойной ночи? — почему-то тихо спрашивает она.
— Ага! — говорю я и не ухожу.
У крыльца Динка обернулась. И звякнула щеколда. С крыши срывались бойкие капли, бились о дно ведра, подставленного Дининой хозяйкой под водосточную трубу:
— Дин-дин-дин!..
Вот и объяснился…
Начальник милиции Ельцов и участковый Курьянов пришли в сельский Совет засветло. Пришли и закрылись в голомазовском кабинете.
Часом позже стали собираться в клуб приглашенные на собрание об организации дружины…
Курили у крыльца, говорили о весне, о прошлом годе. В клуб заходили под музыку самых модных пластинок, заведенных Алешкой.
Девчонки танцевали у сцены, а сама сцена полыхала красным кумачом — скатертью, разостланной на длинном столе.
Но вот заполнились ряды, загомонили. Ждали президиум.
Зал встретил начальника РОВД и участкового революционным маршем «Варшавянка» — тут Алешка не дал маху, вовремя положил на зеленый диск проигрывателя любимую Голомазову пластинку.
Замыкал шествие Семен Прокофьич — грудь колесом, походочка чеканная…
На сцене, за столом, уже сидел Виктор Демин. Рядом уселись Ельцов и Курьянов, а Голомаз задержался объявить собрание.
С докладом выступил Ельцов, подробно рассказав о том, что общий доход в районном вытрезвителе на четыреста рублей меньше, по сравнению с последним кварталом прошлого года, что в Красномостье хулиганов больше, чем в Родничках, а в селе Кривуша их нет вообще…
Рядом со мной сидел Захар Чуканов. Сидел и удивлялся:
— Ну, дела-а-а… Ездил я вчера на мельницу, в Роднички. Пришлось заночевать… Пришел вечером в клуб, а там такое же собрание, и этот вот Ельцов наоборот говорил: в Кривуше, мол, сплошные хулиганы, а у нас, в Красномостье, их — шаром покати!..
Виктор постучал по графину карандашом — Захар замолчал.
Свою речь Ельцов закончил призывом создать новую дружину. После пятикратного «Кто имеет слово?» начались прения. Первым выступил Виктор Демин. Он умел говорить толково и коротко. Недаром Голомаз утверждал, что комсорг — его, Голомазова, смена, но в душе Семен Прокофьич затаил недовольство на Виктора, можно сказать, по пустяковой причине…
