— Ну, коли так… — на щеке у Васьки блеснула мутная капля, то ли пота, то ли слезы, а голос задрожал. — Коли на то пошло, товарищ Курвянов…
— Курьянов я!
— Курьянов… Я лучше сутками отсижу в кэпэзэ вашей!..
К Ваське на помощь пришел Голомаз:
— Разрешите мне, Валерьян Николаич, как начальнику штаба, пару слов замолвить?
— Говорите!
— За Василия деньги уплачу я! Но, товарищи! Василий прав, указав на непристойное поведение в быту Гаврилы Семина: самогон хлещет, а главное — долги не отдает!.. Мои соображения такие: воздержаться с приемом нарушителя в нашу доблестную дружину, что закрепить голосованием!
— Правильно, голуби мои! — это Илья Фролов из середины зала голос подал.
— Чего правильно? — опять не вытерпел Гаврила. — Небось забыл, как мы с тобой мешок фуража просмолили у Бондарихи?
— Эх, голубь…
— Попрошу ко мне и поподробней, гражданин Семин! — снова встал начальник милиции.
И снова взбудоражился зал…
В конце концов было решено принимать в дружину каждого в отдельности открытым голосованием. Ваське было предложено два месяца самоотверженно бороться с нарушителями общественного порядка, и только тогда он сможет стать полноправным членом дружины…
Словом, собрание затянулось. Из клуба мы шли вчетвером: Дина, Алешка, Васька и я.
— Мальчики! — попросила Дина. — Мне завтра рано вставать, за телевизорами в район ехать, так проводите меня втроем, ладно?
Алешка промолчал. Зато Васька обрадовался:
— Мы завсегда! — И ко мне: — Эх, Григорьич! И запоем мы теперя на репетиции! Сам товарищ Голомаз позавидует, голосище у меня знаешь какой?
— Слышали! — буркнул Алешка. — Как-то ты по пьянке переходил Сухоречку вброд и такое «караул!» выдал, что всех сторожей, не то что в Красномостье — в Родничках перебудил! Помнишь?..
Почтальон попросил меня передать письмо для Алешки. В поисках адресата я зашел в коридорчик культмага и через застекленные двери, неплотно прикрытые, увидел своего друга с Диной. Я задержался на секунду (да простит мне читатель мое любопытство!) и прислушался.
— Скорее бы вызов в училище приходил! — говорил Алешка за прилавком, помогая Дине раскладывать на стеллажах игрушки. — Какая цена этому глиняному льву?
— Это кошка.
— Ну да! Пасть-то у этой кошки вон какая!
— А ты прочитай на задней лапе название и адрес фабрики.
— Да-а-а… Действительно, кошка! А цена львиная — три рубля! И тяжелая. Такими игрушками детям до шестнадцати лет играть не положено…
— Ты лучше посмотри на статуэтку справа, в углу! В фактуре Лев Толстой, а в натуре — Хоттабыч после бани…
— Почему после бани?
— Вид у него блаженный, и бороду не успел расчесать…
Алешка повертел в руках бородатую статуэтку:
— Не уважают нынче стариков… Как говорит Васька Жулик: «Молодым везде у нас помогут — старики нигде у нас не в счет!..» Это, конечно, Голомазов «афоризм», да ведь с кем поведешься, как говорится…
— Алеша, милый! — Дина подошла к Алешке и взяла его за руки. — Спаси меня от Васьки! Проходу мне не дает! Тебя убить собирается, а вчера огромный кусок сала принес — и на прилавок: «Это вам, Дина Митровна, на здоровьице, потому как вы в пояснице шибко жидковаты… Известно — не дома!» Замучил он меня!.. С одной стороны, хорошо: пить стал меньше, выбритый всегда, к телогрейке все пуговицы пришил… А с другой? Смех…
— Вот негодяй! — заволновался Алешка, — Да я его! Обещаю: пока я тут — девятой дорогой обегать тебя Васька будет! А уеду в училище — Степану закажу…
— Нет! — потупилась Дина. — Ему не говори… Не надо…
— Почему?
— Я не могу тебе объяснить, но… н-не нужно!
— Ах, вот оно что-о-о… — Алешка отвернулся к окну: — А я-то думал…
— Ну не обижайся, пожалуйста!
— Да уж обижаться тут не за что…
Дальше я не захотел оставаться в своем укрытии: затопал ногами на месте, увидел, как метнулась в противоположный отдел «Радиотовары» Алешкина симпатия.
Я отдал ему письмо, купил коробку канцелярских кнопок, и мы ушли.
По дороге в клуб Алешка надорвал конверт, извлек из него мелко исписанный лист и долго читал его, а в гримировке молча протянул мне. Письмо было от Алешкиной тети, которая жила в Пензе с мужем, а значит, с Алешкиным дядей. Дядя работал на какой-то стройке прорабом.
