Блажен, кто спит сном праведника, и просыпается поздно, а то и вовсе не просыпается: он или почти не чувствует, или совсем не чувствует тех страданий, которые снедают человека. Но в Константинополе даже просто поспать, увы, нет никакой возможности, ночные сторожа стучат так сильно своими колотушками, а по утрам лоточники так громко выкликают свои товары, что бедному сну впору выброситься из окна. Если в день Страшного суда архангелу Гавриилу не удастся своей трубой перебудить всех мёртвых, я не премину предложить, чтобы эту его обязанность возложили на константинопольских лоточников и ночных сторожей… И, вследствие вышесказанного, Абисогом-ага, который спал в комнате, обращённой окном на улицу, проснулся рано утром. Открыв глаза, он сразу встал, отпер сундук, переменил бельё, оделся и умылся.
Хозяйка дома, которая уже знала, что гость встал, поднялась наверх и, препроводив его в небольшую нарядную комнату, сообщила, что некий господин хотел бы с ним свидеться.
— Позови его сюда, — сказал Абисогом-ага.
— Хорошо… Скажите, пожалуйста, кофе вы пьёте с молоком?
— Пью одно молоко, без кофе.
— Значит, молоко принести?
— Да.
Хозяйка поспешила вниз.
«Посмотрим, кто же этот человек, — сказал про себя Абисогом-ага. Возможно, у него есть дочь, которую он хочет выдать замуж… Проведал, значит, о моём приезде, и вот чуть свет пришёл поговорить. Но покамест я не разузнаю, какого нрава его дочь, слова своего не дам. Сперва я должен всё взвесить, раскусить девушку, заручиться согласием моего отца, ибо должно, чтобы не только я, но и родитель мой любил мою жену… Мало того, нужно, чтоб она каждому по вкусу пришлась…»
— Здравствуйте, ваша милость! Моё почтение! — воскликнул молодой человек с пламенными глазами, подбегая к Абисогому-аге с очевидным намерением пожать ему обе руки.
Абисогом-ага встал и вверил свои руки этому молодому человеку, и тот долго тряс и стискивал их, рассыпаясь при этом в любезностях и расточая комплименты.
— Садитесь, Абисогом-ага, сделайте милость, вам не подобает стоять, — сказал молодой человек, вернув вручённые ему руки их владельцу; затем, он, ломаясь, попятился к стоящему позади креслу и опустился в него.
Абисогом-ага воссел на диван.
— Конечно, мы ещё вчера должны были бы прийти и поздравить вас с приездом, но мы поздно узнали о вашем прибытии, и я прошу извинить, — отбарабанил молодой человек, потирая руки.
— Ты вреда мне не сделал, что пришёл сегодня, нечего и извиняться.
— Это ваша вежливость вынуждает вас быть снисходительным, но мы сознаём, что оплошали. Наше опоздание — это действительно оплошность, притом большая. Судите сами: в столицу прибыл достоуважаемый Абисогом-ага, и какой-нибудь фотограф является к нему с почтением лишь на следующий день! Нет, как хотите, а это всем оплошностям оплошность!
— Никакого греха не было бы, ежели б ты даже вовсе не пришёл.
— Вы очень великодушный человек.
— Я совсем не великодушный.
— Пусть будет по-вашему, спорить не стану… Я предлагаю вам свои услуги… и жду ваших приказаний, хотите — сниму здесь, а нет — почтите посещением нашу контору. Мне всё равно, где пожелаете, там я и сниму с вас…
— А что ты хочешь снять с меня?
— Как что? Я мечтаю снять с вас портрет, сфотографировать вашу особу.
— А!.. Но я никогда не фотографировался, и это мне ни к чему, потому что я каждый день гляжусь в наше большое зеркало и вижу свой портрет.
— Если вы захотите послать кому-нибудь ваш портрет, вы же не пошлёте вместо портрета зеркало, Абисогом-ага?
— Причём тут зеркало? Я сам отправлюсь.
— Вы очень хорошо выразились… Но тем не менее пока вы не сниметесь, я не успокоюсь. Не сфотографировать вас? Нет, это было бы низко с моей стороны…
— Почему?
— Виданное ли дело — такой необыкновенный человек, как вы, приехал в Константинополь и — не сфотографировался! Вы что, хотите посмешищем стать?!
— Посмешищем стать? Почему?
— Причина известна: друзья больших людей, натурально, также большие люди; вы — большой человек, и, стало быть, не нынче-завтра начнёте принимать именно их, людей вашего круга. Я знаю: они будут дарить вам свои портреты, а это значит, что вы тоже должны иметь портреты, чтобы дарить их им. Так ведь?
— И если кто не дарит, того на смех поднимают?
— Это ещё полбеды, если только между собой, а то и на людях издеваться будут, извините, над вами.
— Удивительная вещь!
— Слыхано ли дело — у вас, у такой важной персоны, нет своих портретов. Ведь это просто позор! Большой позор!
— Большой позор, говоришь?
— Ещё бы! В наше время не иметь своего портрета куда, знаете ли, неприличнее, чем ходить среди бела дня… в подштанниках.
— Я этого не знал.
— Цивилизация и просвещение обязывают каждого из нас иметь свои портреты.
— Скажи, а в газетах напишут, что Абисогом-ага сфотографировался?
— Подобными вопросами они не интересуются.
— Значит, и в церквах не объявят?
— А зачем вам это, Абисогом-ага? Вы что, смеётесь надо мной? Измываетесь?
— Измываюсь? Я против этого! Я никогда ни над кем не измывался…
— Не сердитесь, прошу вас.
— Нет, буду сердиться! Я человек прямой и люблю обо всём говорить прямо.
