Осмотр цехов подходил к концу, немцы уже предвкушали награду за свою неутомимость. Но тут им объявили, что рады были познакомить с заводом.
Они не поверили, не хотели верить. Их взгляды с надеждой устремились к руководителю группы, который только и мог предпринять решительный шаг. А он, бритоголовый, массивный мужчина, чувствуя на себе эти взгляды, в коротком раздумье постукивал по металлическому настилу элегантной палкой орехового дерева.
— Нам показали не все, — выдавил он из себя, багровея лицом.
— Это все, — спокойно ответил ему Швецов.
Ни слова не говоря, немец толкнул дверь и направился к закамуфлированному строению. За ним двинулись остальные.
Остановившись у брошенного лотка с затвердевшей известью, он издали указал палкой на то «самое».
— А это?
Аркадий Дмитриевич выдержал его бешеный взгляд и с прежним спокойствием ответил:
— Это ремонтная мастерская. Закрыта с прошлого года: потолок обвалился.
Немец поверил. Поверили и остальные. До самой проходной они шли и посмеивались — дескать, ну и хозяева!
Через несколько дней после отъезда немцев Швецову позвонил Гусаров.
— Ну как, спровадили гостей? — поинтересовался он.
Это был праздный вопрос, Аркадий Дмитриевич почувствовал сразу, по тону. Гусаров явно вызывал на разговор, чтобы удостовериться в чем-то его интересовавшем. Но в чем? Уж, конечно, не в отъезде немецкой группы, об этом его известили своевременно. Может быть, звонок каким-то образом связан с двигателем, с предстоящими государственными испытаниями?
Тяжелое предчувствие завладело Швецовым. Гусаров не имел обыкновения тянуть с доброй вестью, а недобрую — кому же приятно выкладывать ее вот так, сразу?
— У вас ко мне дело? — деликатно спросил Аркадий Дмитриевич.
Гусаров помедлил самую малость:
— Да. Если можете, приезжайте.
Вечером они встретились. То, что Аркадий Дмитриевич услышал от Гусарова, его буквально потрясло.
В высших инстанциях приняли постановление специализировать завод на выпуск двигателей водяного охлаждения.
Рушились все планы. Сама жизнь теряла смысл.
Гусаров понял, что невольно опустил меч на голову Швецова. Тут же он поставил его в известность, что направил протест…
А дальше события развивались так.
Позвонили из Москвы. В решительном тоне Гусарову выговорили за опрометчивый поступок. Постановление, мол, принято и его надо выполнять, а не писать протесты.
Гусаров попытался объяснить свою точку зрения, но был прерван одним коротким словом: «Приступайте».
Назавтра в Москву ушло второе письмо. Не вдаваясь в подробности, Гусаров просил об одном — вызвать его для личного объяснения.
Из Москвы ответили: «Выезжайте».
Ему не надо было специально готовиться к предстоящему разговору. Он чувствовал себя во всеоружии аргументов. Это сокращало сборы в дорогу, и уже на следующий день рейсовый самолет увез его в Москву.
Быть может, никогда еще в высших инстанциях с ним не разговаривали так недружелюбно и резко. Уже от одного обращения на «ты» передернуло.
— Значит, противишься?
— Прошу меня выслушать, — обошел вопрос Гусаров.
— Нет, теперь уж ты, будь любезен, выслушай. Немедленно отправляйся на завод (был назван знакомый московский номер) и учись, как налаживать двигатели водяного охлаждения. На это — десять дней. Все.
Нежданно-негаданно Гусаров превратился в практиканта. Оформив пропуск на завод, он бродил по цехам, беседовал с инженерами и рабочими, выспрашивал у них все, что хоть как-то привлекало его внимание. Глухая злоба к этому заводу, возникшая у него еще в том кабинете, быстро растаяла. Он видел увлеченных работой людей, которые явно гордились и своим заводом, и своими моторами. Их моторы были и впрямь хороши. Но разве двухрядная звезда Швецова была хуже?
Всего три дня пробыл Гусаров в роли практиканта. На четвертый день утром он написал заявление: «Еще раз прошу пересмотреть принятое решение».
Вечером того же дня он уже был в Перми.
Опять позвонили из Москвы. К удивлению Гусарова, его не упрекнули ни словом. Однако спросили, когда мыслится приступить к перестройке производства.
Готовый к разносу, Гусаров ответил:
— Прошу рассмотреть мое заявление и, по возможности, доложить о нем товарищу Сталину.
Последовало короткое молчание.
— Ваше заявление будет рассмотрено.
Апрель уже был на исходе, приближались первомайские торжества. Занятый обычными делами, Гусаров не переставал думать о том, какой оборот может принять его сопротивление.
Швецов не давал о себе знать, и Гусаров решил его не тревожить. Ничего обнадеживающего сообщить ему он не мог, а вести разговор вокруг да около значило бы только травмировать.
В ночь на двадцать восьмое апреля, ровно в три часа, из Москвы позвонил Поскребышев.
— Товарищ Гусаров? Будете говорить с товарищем Сталиным.
В домашнем кабинете мгновенно вспыхнул свет, захлопнулась форточка, заглушив шум дождя, хрустнула записная книжка, прижатая к столу ладонью.
Наконец в трубке послышался голос Сталина. Сможет ли Гусаров приехать в Москву с таким расчетом, чтобы вернуться к празднику домой? — вот что его интересовало.
Бросив взгляд за окно, исхлестанное дождем, Гусаров ответил:
