Я прошел по коридору и заглянул в спальню. Они нарядили ее в мою пижаму. Она лежала на спине, выпростав руки из-под одеяла. Рукав пижамы завернулся дюймов на шесть, и торчавшая из рукава рука была плотно сжата в кулачок. Лицо ее было бледным и изможденным, но казалось вполне спокойным. Я вытащил из стенного шкафа саквояж и покидал туда барахло. Когда я тронулся к двери, я еще раз взглянул на Мерле. Глаза ее были открыты и устремлены в потолок. Потом она медленно перевела взгляд пониже, чтобы видеть меня боковым зрением, и слабая улыбка тронула уголки ее губ.
– Привет, – это был слабый дрожащий голосок; голосок, который знал, что его хозяйка лежит в постели, при сиделке и прочем.
– Привет.
Я подошел и встал рядом с постелью, со своей самой ослепительной улыбкой на своем мужественном лице.
– Со мной все в порядке, – прошептала она. – Все чудесно, правда?
– Конечно.
– Это ваша постель?
– Все в порядке. Я вас не укушу.
– Я не боюсь, – сказала она. Ее рука поползла по одеялу ладошкой вверх, ожидая, чтобы ее взяли. Я взял ее. – Я не боюсь вас. Ни одна женщина не может испугаться вас, правда?
– Из ваших уст, – сказал я, – полагаю, это значит комплимент.
Ее глаза улыбнулись – и снова посерьезнели.
– Я обманула вас, – тихо сказала она. – Я… я ни в кого не стреляла.
– Знаю. Я там был. Забудьте это. Не думайте.
– Все всегда советуют забыть неприятные вещи. Но их невозможно забыть. Я хочу сказать, как-то глупо давать такие советы.
– О'кей, – я притворился уязвленным. – Я глуп. Как насчет того, чтобы еще соснуть?
Она медленно повернула голову и посмотрела мне в глаза. Я присел на краешек постели, держа ее руку.
– Полиция придет сюда? – спросила она.
– Нет. И попытайтесь пережить это разочарование.
Она нахмурилась:
– Вы, наверное, считаете меня страшной дурой.
– Ну… наверно.
В уголках ее глаз выступили две слезинки и мягко скатились по щекам.
– Миссис Мердок знает, где я?
– Еще нет. Я собираюсь сообщить ей.
– Вы ей расскажете… все?
– Да. Почему нет?
Она отвернула голову от меня и тихо сказала:
– Она поймет. Она знает об одной ужасной вещи, которую я сделала восемь лет назад. Об ужасной, кошмарной вещи.
– Конечно, – сказал я. – Поэтому она и платила Ваньеру все эти годы.
– О Боже, – она выпростала из-под одеяла руку, а другую вырвала из моей руки – и судорожно сцепила их. – Я не хотела бы, чтобы вы это знали. Не хотела бы. Никто не знает, кроме миссис Мердок. И родители не знают.
В дверях появилась сиделка и сурово взглянула на меня:
– Не думаю, что ей полезно разговаривать в таком тоне, мистер Марлоу. Наверное, вам лучше уйти.
– Послушайте, миссис Лимингтон, я знаю эту девушку целых два дня, а вы лишь два часа. Уверяю вас, это ей пойдет на пользу.
– Это может привести к другому… э-э… приступу, – сказала она, строго глядя мимо меня.
– Хорошо, если ей суждено перенести еще один приступ, не лучше ли, чтобы это произошло сейчас, пока вы рядом? Пойдите на кухню и выпейте что-нибудь.
– Я никогда не пью на службе, – холодно сказала она. – И, кроме того, кто-нибудь может унюхать запах.
– Сейчас вы работаете на меня. Все мои наемные рабочие обязываются выпивать время от времени. И, кроме того, если вы хорошо пообедаете и проглотите пару чашек кофе, никто ничего не унюхает.
Она быстро улыбнулась и вышла из комнаты. Мерле слушала все это с таким видом, словно это было легкомысленное отступление от чрезвычайно серьезной темы. С довольно раздраженным видом.
– Я хочу все рассказать вам… – задыхаясь, проговорила она. – Я…
Я потянулся к ней и накрыл своей лапой две ее сцепленные ладошки.
– Не надо. Я знаю. Марлоу вообще знает все – кроме того, как научиться прилично зарабатывать. Теперь поспите, а завтра я отвезу вас в Вичиту – навестить родителей. За счет миссис Мердок.
– О, это так мило с ее стороны! – вскричала она, широко раскрывая засиявшие глаза. – Она всегда была так добра по отношению ко мне!
Я встал.
– Она прекрасная женщина, – широко улыбаясь, сказал я. – Прекрасная. Я как раз сейчас собираюсь заглянуть к ней – и мы в высшей степени мило побеседуем за чашкой чая. И если вы сейчас же не заснете, я никогда больше не разрешу вам признаваться мне в совершенных убийствах.
– Вы ужасны, – сказала она. – Вы мне не нравитесь. – Она отвернулась от меня, спрятала руки под одеяло и закрыла глаза.
Я подошел к двери. На выходе я обернулся и посмотрел назад. Она смотрела на меня, приоткрыв один глаз. Я насмешливо оскалился, и глаз поспешно закрылся.
Я вернулся в гостиную, одарил мисс Лимингтон всем, что осталось от моих сияющих улыбок, и вышел.
Я поехал на Санта-Моника-бульвар. Ломбард был еще закрыт. Старый еврей в высокой черной ермолке, казалось, очень удивился тому, что я так быстро вернулся за закладом. Я объяснил ему, что у нас в Голливуде так принято.
Он достал из сейфа конверт, вскрыл его, извлек оттуда квитанцию и дублон и положил его мне на ладонь.
– Такая это ценность, такая, что отдавать не хочется, – пожаловался он. – Работа, понимаете ли, работа – превосходная.
– И золота в ней, верно, на все двадцать долларов, – сказал я.
