По лестнице спустилась торгующая сигаретами девушка в белом плюмаже. Ее одежды было достаточно для того, чтобы спрятать в ней зубочистку; одна ее длинная красивая нога была серебряного цвета, другая — золотого. Вид у продавщицы сигарет был в высшей степени надменный.
Я прошел в бар и уселся на высокий кожаный стульчик у стойки. Нежно звенели бокалы, мягко сияли лампы, тихие голоса шептали о любви, или о десяти процентах, или о чем-то еще, о чем принято шептать в подобном месте.
Высокий мужчина в сером костюме, скроенном ангелами, вдруг встал из-за маленького столика у стены, подошел к стойке и принялся поносить бармена. Он поносил его громким чистым голосом в течение очень длинной минуты и назвал приблизительно девятью словами того рода, которые красивые мужчины в серых великолепного покроя костюмах обычно не произносят. Все умолкли и спокойно наблюдали за ним. Его голос врезался в приглушенные звуки румбы, как лопата в снег.
Бармен стоял совершенно неподвижно и глядел на мужчину. У него были кудрявые волосы, чистая теплая кожа и широко расставленные внимательные глаза. Высокий мужчина, наконец, умолк и прошествовал к выходу. Все, кроме бармена, посмотрели ему вслед.
Бармен медленно прошел к концу стойки, где сидел я, и встал, глядя мимо меня; на лице его не было ничего, кроме бледности.
Наконец он повернулся ко мне и сказал:
— Да, сэр.
— Я хочу поговорить с Эдди Пру.
— Так.
— Он работает здесь.
— Работает кем? — Его голос был абсолютно спокоен — и сух, как сухой песок.
— Я так понял, что ходит по пятам за боссом. Если вы понимаете, о чем я говорю.
— О Эдди Пру. — Он медленно пожевал губами и механически поводил полотенцем по стойке — маленькими жесткими кругами.
— Ваше имя?
— Марлоу.
— Марлоу. Что-нибудь выпьете, пока будете ждать?
— Сухой мартини пойдет.
— Мартини. Очень, очень сухой.
— О'кей.
— Вы его будете есть ложкой или ножом и вилкой?
— Нарежьте соломкой, — сказал я. — Я просто погрызу.
— Собирая тебя в школу, сынок, положить ли тебе в портфельчик оливку?
— Можете влепить мне ею в нос, если вам от этого станет легче.
— Благодарю вас, сэр, — сказал он. — Сухой мартини.
Он пошел было прочь, но обернулся, наклонился ко мне над стойкой и сказал:
— Я перепутал заказ. И джентльмен сообщил мне об этом.
— Я слышал.
— Он сообщил мне об этом, как сообщают о подобных вещах джентльмены. Крупные тузы любят указывать на ваши мелкие оплошности. И вы его слышали.
— Да, — согласился я, прикидывая, сколько это может продолжаться.
— Он заставил себя слышать, этот джентльмен. И я подошел сюда и практически оскорбил вас.
— Я догадался.
Он поднял вверх палец и задумчиво посмотрел на него.
— Вот так просто, — сказал он. — Совершенно не знакомого мне человека.
— Это все мои большие карие глаза, — сказал я. — У них очень кроткое выражение.
— Спасибо, приятель, — и он спокойно отошел.
Я увидел, как он говорит по телефону у другого конца стойки. Потом увидел, как он трясет шейкер. Когда он принес мне мартини, он снова был в полном порядке.
Я взял стакан, уселся за маленький столик у стены и закурил. Прошло пять минут. Я не заметил, как сменился темп льющейся сверху музыки. Теперь пела девушка. У нее было Богатое, глубокое — до самых пяток — контральто, очень приятное на слух. Она пела «Темные глазки», и оркестр как будто засыпал за ее спиной.
Когда она кончила петь, раздался взрыв аплодисментов и свист.
— Линда Конкист вернулась в оркестр, — сказал своей спутнице мужчина за соседним столиком. — Я слышал, она вышла замуж за какого-то Богача из Пасадены, но у них что-то не заладилось.
— Чудный голос, — сказала женщина. — Для эстрадной певицы.
Я начал было подниматься, но тут на столик упала тень — рядом стоял человек.
Он был ростом с высокую-высокую виселицу, человек с корявым лицом и безжизненным правым глазом с мутным зрачком — похоже, совершенно слепым. Для того чтобы положить ладонь на спинку стоящего напротив меня стула, ему пришлось наклониться. Он стоял, ничего не говоря, и оценивающе разглядывал меня; а я сидел, дотягивая мартини, и слушал следующую песню, которую пело контральто. Видимо, здешние завсегдатаи любили старомодную сентиментальную музыку. Может быть, все они просто устали до смерти, стараясь опередить время в гонке на работе.
— Я Пру, — жестким шепотом сказал человек.
— Я догадался. Вы хотите поговорить со мной, а я хочу поговорить с вами и девушкой, которая сейчас поет.
— Пойдем.
В глубине бара была дверь. Пру отпер ее, придержал, пропуская меня, и мы стали подниматься по устланной ковром лестнице, ведущей налево. Длинный прямой коридор с несколькими закрытыми дверями. Пру постучал в дверь в самом конце коридора, открыл ее и посторонился, пропуская меня.
