Рощин опять вздрогнул. Невысокий грузин глядел в упор карим глазом. Словно с карикатуры. В распахнутой шубе и сбитой на затылок дорогой шапке – Что вам нужно? – холодно осведомился Рощин. – Выручай, дарагой, вэкь нэ забуду! – грузин нервно повернул на пальце стекляшку в золотой оправе. – У мэна багажь балшой, у тэба багажь савсэм нэт. Запышы чъяст маэго на сэба, ара? – Где багаж? – зачем-то уточнил Рощин. – Вот, сматры! Грузин потянул его за рукав. Вдоль очереди выстроились деревянные ящики. Сквозь широкие щели теплело живое золото мандаринов.
И еще всякая рыночная шваль меня на "ты" будет звать? – запоздало возмутился он. – Так и вези, – жестко ответил он. Тут же ощутив удовлетворение, что, натерпевшись сам, сделал зло кому-то постороннему. Хотя без проблем мог помочь. – Плати и вези. Не обеднеешь. – Ну дарагой! – не сдавался тот. – Ну прашу тэба! Ну дагаварымся! Рощин резко отвернулся, не желая больше говорить.
За стойкой сидела дежурная в синем кителе. С печатью сурового страдания на молодом лице. Она молча оторвала от билета край с фамилией. И выдала измятый посадочный талон.
Рощин отошел прочь. Перешагивая через чемоданы и узлы. И какие-то мотоциклетные покрышки. Около очереди прохаживался бородатый мужик в джинсах. Рядом на поводке топталась большая черная овчарка.
Совсем народ одурел, – подумал Рощин, которого раздражала сейчас любая мелочь. – С собаками своими уже в аэропорт ездит. Еще и в самолет полезет?
Он опять пересек холл. Постоял у выхода. Осторожно косясь на манящий своей незанятостью телефон-автомат. Вспомнил, что у него нет телефонной карты. И решительно свернул к лестнице на второй этаж. Опять отстоял очередь у буфета. Сердце ныло, не переставая. Но он все равно взял двойной кофе.
А если… опять милиция? Вернувшийся липкий страх поднялся неожиданно. Рощин занял стол в глубине рекреации. И встал спиной к глухой стене. Так, чтобы никто не смог незаметно подойти сзади.
Кофе опять был горяч и крепок. Обжигая нёбо, Рощин выпил его в два глотка. И вдруг неожиданно ощутил усталость. Не от последних часов. И не от всего сегодняшнего дня. А от всей жизни. В течение которой он вынужден был постоянно кого-то догонять. И пытаться перегнать. Усталость звенела во всем теле. Словно он и не пил столько кофе.
Он постоял над пустым стаканчиком. Совершенно не зная, куда и зачем себя приткнуть.
Наконец ожила невидимая унылая дикторша. И позвала на посадку в зал отправления № 2.
Следующая очередь ждала на летном поле. Кругом повисла дрожащая от гула темнота. Во многих местах ее пробивали разноцветные огни самолетов. Желтели фары. Переливчато отражались в еще не замерзших лужах.
Народ сбился в кучу у подножия трапа. На нижней ступеньке стояла все та же страдающая девушка. Развернула не слишком широкие свои бедра. И перекрыла путь волнующейся людской массе.
Подошел еще кто-то. Видимо, задержавшийся в подземном переходе. Отчаянно навалился сзади. Рощина вдавило в гущу раздраженной толпы. Передних толкали коробками и чемоданами. И они понемногу полезли на трап. – Товарищ стюардесса, – вырвался из тьмы обтекаемый мужской голос. – Скажите пожалуйста… – Я! вам!! не стюардесса!!! – раздельно проревела страдалица. И, запрокинувшись, крикнула в проем распахнутой двери. – Нина!!! Долго еще будешь шарогребиться?!
Сверху прорезался тонкий девичий силуэт: – Сейчас! Еще секунду!.. Рощин усмехнулся чему-то. Непонятному даже для себя. Где-то неподалеку загрохотал двигатель. Прижал всех к земле, как камнепад. Дежурная прокричала еще что-то резкое. И сменила гнев на милость. Людская струя хлынула вверх. Рощин всплыл на трап. Сунул свои бумажки. Почувствовал, как она вырвала у него посадочный талон. И наконец поднялся по скользким от наледи ступенькам.
В самолетном предбаннике стояла девушка лет девятнадцати. Профессиональная улыбка казалась приклеенной к ее лицу. Синяя форма была готова лопнуть на талии. И состояла, кажется, из одного лишь кителя. Рощин походя улыбнулся. И двинулся в семнадцатый ряд. Один из последних в салоне.
На кресле "Б" уже сидел пассажир. Щуплый дедок в шапке со спущенными ушами. Рощин перебросил дипломат на сиденье. Запихнул на полку шапку.
Может, и пальто снять? – подумал он, расстегиваясь. – Да нет. Лучше сбоку положить. В полете станет холодно…
Дед замер от ужаса перед скорым отрывом от земли. Сжался в напряженный комок. Не шевелясь, прижимал к животу черную клеенчатую сумку. Рощин не стал его о чем-то просить. Осторожно протиснулся в щель. Между железной рамой кресла и дедовыми острыми коленками. И криво опустился на свое место.
Обивка была холодной. Мягкое прикосновение ее вызвало не облегчение. А какую-то странную судорогу. Тут же опять отозвалось сердце. Рощин примостил дипломат боком у закругленной самолетной стенки. Стащил-таки пальто. И наконец попытался расслабиться. Отвернулся от всех. Привалился лбом к иллюминатору.
Сегодняшняя гонка пересекла финиш. Больше конкретно от него ничего уже не зависело.
Внизу неровно светили аэродромные огни. У трапа все еще волновалась темная масса людей.
