– Входи, соседка.
– Да я тряпку попросить, – соврала бабушка Варя, тряпки у неё и дома были. – Разлила вон.
В кухне у бабушки Вали свет золотом налит. За окном не московский шум, а морской. Как если бы находили волны на длинный каменный берег, торопливо, настойчиво, – такой звук. Ну, так бабушке Варе показалось, выглядывать на улицу она не стала. Заробела.
В духовке и правда пирог стоял, подсвеченный, словно собор. Мебель белая, пол тёмный, бабушка Валя вокруг неё ходит, горит красными волосами. Бабушка Варя присела, к сухоцветам в вазе притронулась. Чай глотнула.
Бабушка Валя щебечет, каждым своим словом смущение из бабушки Вари вынимает, себе берёт. Та расслабилась.
– Ты побудь со мной. Поспи у меня, – говорит вдруг бабушка Валя. – Не ходи туда. Никуда не ходи.
Бабушка Варя кивнула – то ли в пироге дурман был, то ли в чае – и прилегла. Над нею павлины выплясывают на весь гобелен, перед нею – яблоня растёт прямо посередине комнаты.
Нет, думает бабушка Варя, колдовство какое-то, здесь спать не буду, у меня своя кровать есть – вон, через лестничную клетку. Встала и поняла, что ей семнадцать. Забыла она сразу же про бабушку Валю. Хлопнула дверью, полетела прямо по лестнице, ведь он ждал внизу, ждал уже десять минут, а она – копуша!
Выпорхнула из подъезда в лето и зажмурилась – ярко.
Гуляли до ночи: Варя и Филин. Глядела на него и думала: «Ещё час, и я проснусь, одинокая по нему, как и есть всю жизнь. Ещё полчаса, и я проснусь. Ещё десять минут. Надо смотреть, смотреть сейчас, пока не исчез. А лучше – взять за руку, осторожно пощупать тёмные круги под глазами подушечками пальцев, лечь рядом в траву. Быстрее, быстрее, счастливые минуты короче обычных».
Но Филин не пропал. Была Варя в его взгляде такая, какой её никто не видел: легкокрылая, райская. Был закат за городом, у какой-то реки, тянуло холодком, бэкали лягушки, скрипели деревья вдали.
Через полгода сняли квартиру, небольшую. Варя долго потом вспоминала её, и когда переехали в трёхкомнатную, и когда дом отстроили, – самая лучшая та была, первая, с пыльными рожками люстры, голубыми обоями и синей кухней в деревянный завиток. Из кухни вид был на лес и на дорогу, мимо свистели машины, шёл дождь, валил снег, вставало и садилось солнце.
Детей у них родилось трое. Тонкокостные, лучистые. Три журавлика, ножки худые, длинные. Двое мальчишек и девочка. И собака у них была, и кошка, потому что сыновьям хотелось овчарку, а дочке – сиамку, дымную.
По утрам она отводила детей в школу. Филин просыпался поздно, ему на съёмочную площадку к одиннадцати, вылезал из спальни взъерошенный. Красивый. Делал зарядку. Руки вперёд – приседания. Опускался на пол, отжимался. Кошка опасливо подползала под него, заглядывала в лицо.
Варя сидела возле на стуле: Филин не хотел никуда уходить, рядом с ней упражнения делал, только бы не расставаться лишний раз. «Какой же он, – думала Варя, – весь для меня. Мне даже пятки его нравятся вместе с икрами, даже то, как он руки на пояс ставит: вывернув ладони, большими пальцами вперёд».
Филин поднимался к ней, красный, запыханный, смотрел в глаза, целовал над ухом.
Когда дети поступили в институты, Варя и Филин полюбили снимать на зиму дом в каком-нибудь тёплом углу мира, брать собаку и жить там по полгода. У Вари была лучшая работа на земле: она рисовала иллюстрации к детским книгам. Филин писал сценарии, ближе к пенсии актёрствовал уже меньше. Но когда приглашали в какой-нибудь интересный фильм, соглашался.
Внуков народилось четверо. Филин строил им палатки из своих старых пиджаков. Они вместе шагали по асфальту так, чтобы не наступать на трещины. Шторы в гостиной висели тяжёлые, Филин задвигал их, оставляя тоненькую полоску света, и дети ходили по ней, как по канату, с визгом срываясь в пропасть старого паркета.
Каждый раз, когда Варя смотрела на Филина, ей хотелось прикрыть глаза козырьком ладони: он по-прежнему ослеплял её, как солнце. Как и в первый день. Всегда. Если бы её спросили, что такое счастье, она бы сказала: это тяжесть. Тяжесть его ладони в её смятой, как неглаженый хлопок, руке.
– Варечка, вставай, – кто-то теребил её, будил. – Пора завтракать! На яблочко, на!
Бабушка Варя откусила: упругая, хрусткая мякоть.
– Ну иди теперь, иди, – говорила бабушка Валя.
Бабушка Варя глянула на свои руки: гладкие, без пятен и морщин. Маникюр розовый, с серыми точками на безымянном. «Пакет порвался! Молоко!» – бабушка Варя встала и пошла, во сне ли, не во сне, с той волшебной кровати, что стоит в четырнадцатой квартире.
С тех пор бабушка Варя спит каждую ночь как младенец. А бабушка Валя стала её лучшей подругой.
После бабушки-Вариного рассказа я долго мечтала о любви и даже проговорилась Лиле. Что, мол, Джинни и Гарри Поттеру[26] не завидую, потому что, хоть книжки и хорошие, в их любовь не верится, а вот бабушке Варе – верится.
– Но этого же не было на самом деле, – сказала она. – Всего лишь сон. Чему завидовать?
