А вечером пришла мама из салона красоты – с педикюром и радостными глазами. Она обняла нас: Лилу, Альку, меня, Сковородку – и сказала:
– Девочки мои, Марика теперь здорова! А шанс был – один из десяти! Хирург – гений!
Но я ничего не поняла. Я вообще не помню, чтобы Марика хоть когда-нибудь болела.
Я люблю ходить на рынок к Фриде. Она для нашей семьи всегда что-нибудь сбережёт: горсть земляники, кисточку винограда, узбекский тонкокожий лимон. Фрида красивая, в чёрных бровях и фартуке. Я к ней со Сковородкой хожу и с багетом. Который меня мама посылает покупать.
Сковородка наша, породы крокозябр, существо очень симпатичное. Хвост у неё трубой. Сашка с покатушек на лыжах вернулся, снега на улице намело барханы. На рынке тепло, лавашем пахнет, плитка блестит. Возле Фриды спор возник: какие апельсины брать? Я люблю с красной мякотью, они сладкие, а Сашка за традиционный вкус, с кислинкой. Один брать такой, один сякой – это мы решили. А третий? Денег-то всего на три – апельсины тяжёлые, как пушечное ядро.
– Фрида, привет! – крикнул дедушка с сумкой на колёсиках. – Внучка моя малину до сих пор помнит. Восьмого марта приедет, целое ведро у тебя куплю!
Вдруг я из-под ушанки увидела соседа нашего, Петра Олегыча. А Сковородка это давно скумекала и уже поставила на него передние лапы. Она в такие моменты на каракулевый воротник похожа. В другие моменты тоже.
– Да, да, – дедушка тянул из её пасти рукавицу. – Признала соседей, язык-то какой алый! Ну, приходи в гости!
Фрида подарила нам четвёртый апельсин, и мы бросились за Петром Олеговичем. На улице темнело, включили фонари, и под каждым словно кто-то через сито муку просеивает. На тринадцатом этаже зажглись окна. Тётя Вася КГБ смотрела во двор, навалившись на подоконник просторным бюстом.
– Пётр Олегыч, а можно вместе со Сковородкой к вам в гости? – попросились мы хором.
Помимо того что Пётр Олегыч живёт с нами на этаже, он ещё и мультипликатор на пенсии. Я один раз была в его квартире и помню лампу, вокруг которой крутился барабан, а по нему скакали лошади. Много-много коней в разных скачущих позах сливались в одного. Я запомнила ту лампу и всё время рассказываю про неё Сашке.
– Прям сейчас? – Брови Петра Олеговича торчали, как верхние усы. Мы мелко закивали. – Ну что ж, пойдёмте! – решился он. – С тебя багет, с меня варенье.
В лифте нам стало неловко.
– А знаете, зачем тут зеркала? – спросил Сашка. – Чтоб, когда трос порвётся, посмотреть и проверить, косячный ты или норм перед смертью.
В квартире мультипликатора пахло давно не стиранной одеждой. Он поставил чайник, охнул крышкой смородинового варенья.
Мы глазели по сторонам. На одной стене висели музыкальные инструменты: гитары, скрипки, виолончели какие-то, не знаю точно. На другой – часы. Домиком – с кукушкой, с маятником – и всякие другие. На третьей – зарисовки простым карандашом. Люди в профиль, в фас и со спины. Идут, бегут, танцуют, сидят. Я заметила даже нас с Саньком на скамейке. На потолке – много-много разных светильников: круглые, вытянутые, с цветочными плафонами. А на полу – башни книг. Некоторые такие высокие – до люстр достают. И всё это миллион лет никто не трогал.
– Ну вот, – Пётр Олегыч поставил перед нами поднос, заскрипел пружинами кровати. Сковородка смущённо прилегла рядом с его ногой. – Чем богаты…
В спальне пыльные корешки книг синих оттенков складывались в высокую волну. Мой палец сам потянулся к книгам и написал: «Пока ты спишь, ежи не дремлют».
тут же процитировал своё сочинение Санёк[31].
– Брр, правда страшно, – я пихнула его в бок, – это самый талантливый твой стих!
За спиной у Петра Олеговича висел ковёр с тремя оленями на водопое. Двое опустили скромные головы, а главарь демонстрировал рога. Только они у него были не оленьи, а жучьи.
Мы разломили апельсины. К запахам чая и смородины добавился новогодний, хоть сам Новый год давно прошёл.
– А лампа где ваша? С бегущими лошадьми? – спросила я.
– Анчутка сломала, – Пётр Олегыч щёлкнул выключателем, и на потолке загорелась одна из люстр – с длинными, как у троллейбуса, усиками. – Тоже заходила в гости как-то.
– А это правда, что вы рисовали мультфильмы? – спросил Сашка.
Сосед отхлебнул чаю и поднялся.
– Вот, – протянул он синюю тетрадь. – Художник бывшим не бывает!
Пётр Олегыч надавил на уголок большим пальцем, страницы понеслись перед нами, и смешной человечек с тростью пошёл по краю, расставив носки ботинок в разные стороны и пружиня коленками. Вот он оглядывается, здоровается с кем-то невидимым, расстраивается, что его не поприветствовали в ответ…
– Подождите! – Сашка поймал его руку. – Как вы это делаете?
Он сам стал медленно листать страницы. На каждой человечек был замерший, неживой.
