– Да не волнуйтесь вы так, любезный Владимир. Галоперидол убирает психопродукцию, аминазин снимает агрессию, а тицерцин дает седативный эффект. Я бы сам этим «мазался», но правилами возбраняется.
– А никак нельзя обойтись без уколов? – не терял надежды на милосердие доктора Мозгалевский.
– Владимир Романович, карательная психиатрия в далеком прошлом. Никто не собирается превращать вас в овощ. Вы же человек прагматичный, как и я, верно?
– Ну, конечно! – Мозгалевский радостно затряс головой.
– Вот видите. И если мы с вами решим договориться о чем-либо, то вы мне понадобитесь трезвым и рассудительным, а не мычащим придурком. Но, по крайней мере, первый месяц щадящая терапия вам необходима. И больше со мной не спорьте. А то, как кокаинчиком по четыреста долларов за грамм шмыгать, это мы с удовольствием. Кстати, не уточните ли, что вы употребляли накануне совершения преступления? – вдруг вкрадчиво вопросил Швачкин.
– Да я не…
– Не нервничайте так, Владимир Романович, – отступил Швачкин. – Это был риторический вопрос. Идите пока в палату. Меня несколько дней не будет, потом зайду. Все распоряжения относительно вас сделаю. Отдыхайте, осваивайтесь.
Строгий, но обнадеживающий тон Швачкина взбодрил Мозгалевского. Спорить было незачем и не о чем. Он поблагодарил Николая Николаевича, заверив, что в долгу оставаться не привык. Доктор лишь лениво кивнул, растянув вялую улыбку. Прервав любезности, Швачкин распорядился проводить арестанта в палату, где его дожидался Сосинин.
– Здорово, – развязно приветствовал Мозгалевского молодой человек в просторном светлом помещении на шесть коек. – Ложись возле дверей. Я не люблю, когда напротив меня спят.
Мозгалевский молча сел на крайнюю панцирную кровать, пытаясь собраться с мыслями.
– Не кисни, дружище. У вас вся страна сумасшедшая, особой разницы не почувствуешь. Хотя, знаешь, я в Лондоне с Песковым-младшим дружил, и с Ильей Медведевым, и с Лизой Железняк. Вот это психи, а здесь так, маргиналы с завышенной самооценкой, ну, или, как мы, от тюрьмы косят. Кстати, если с персоналом договориться, они такие фантастические препараты могут колоть, грибы отдыхают. Но мне сложно, папа наличных не дает, сам со Швачкиным все вопросы закрывает. А у тебя по-любому деньги есть, если бы не было, тебя бы ко мне не подселили. Швачкин не любит благотворительности. Скажи адвокатам своим, пусть лавешку закинут. Можно будет договориться с Ленкой, старшей медсестрой, она иногда дежурит по ночам, вместе с ней и раскумаримся. Она может такое вымутить! Братан, это бомба! Только приставать к ней нельзя. Это телка Швачкина, по крайней мере, он так считает, – Сосинин гадко засопел. – Хотя под местной анестезией о бабах и думать забываешь. Швачкин говорит, что это временное явление. Врет, наверное, козел.
– А здесь нельзя договориться, чтобы тебя не кололи? – Мозгалевский старался не пересекаться взглядом с Сосининым.
– Думаю, можно. Но зачем? Я бы и на воле этим компотом бахался. Был бы сейчас счастлив, на свободе, и мама жива, – парень неожиданно всхлипнул.
– На свете счастья нет, но есть покой и воля, – сам себе продекламировал Мозгалевский.
– А Пушкин молоток! – оживился Егор, прикуривая сигарету. – Счастье есть, главное правильно подобрать препараты. Швачкин так говорит, а сам бухает мрачно.
Мозгалевский молча расстелил постель и завалился на койку. Сосинин тарахтел не переставая, о чем-то спрашивал и тут же сам себе отвечал. Молчание соседа явно не обескураживало парня, совсем наоборот, подбадривало его словоблудие. Вскорости принесли несколько запечатанных коробок, в которых оказались роллы, пармская ветчина и пармезан. Мозгалевский к деликатесам не притронулся, а парень жадно и некрасиво сожрал все содержимое.
Вечером повели на уколы. Миловидная врачиха с бульдожьими глазами сделала Мозгалевскому три инъекции. Голова наполнилась туманом, мысли сначала разбегались в стороны, потом замерли и осыпались в сознание обрывками фраз, слов и мутных образов. Внутри воцарилась тишина и жгучий холод. Суета, порывы, сожаления растворились в гулком равнодушии.
На следующее утро Мозгалевский проснулся, словно в похмелье, но, получив свои три укола, вновь отравился спасительным безразличием. Судьба Берии его отныне совершенно не беспокоила, а своя тем паче. Он сожалел лишь о том, что не оказался здесь сразу после Мавзолея, ибо многого удалось бы избежать.
Так прошло еще дня три, а может, неделя или месяц. Мозгалевский совсем потерялся в течении времени. Ни адвокат, ни следователь, ни Швачкин к нему не приходили. Он их не ждал, он ждал очередных уколов. Егор, с завистью наблюдавший за блаженным бесчувствием Мозгалевского, утверждал, что организм скоро адаптируется к «среднетерапевтическим» дозам и разум вновь захлебнется суетой и раздражением.
