В очередное утро Владимира забрали из палаты и после блужданий по коридорам и дворикам лечебницы завели в небольшое мрачное здание с маленькими зарешеченными оконцами из дымчатого стекла. Двое сопровождающих в неряшливом засаленном камуфляже были немы как рыбы. Все попытки Мозгалевского прояснить свою судьбу остались тщетны.
Отворили дверь камеры, и Владимир переступил порог своего нового пристанища. В узком и темном помещении ничего, кроме трех железных шконок. Пол устлан стертым и местами вздутым линолеумом, стены выкрашены в бледно-салатовый цвет. Густую штукатурку глубокого сводчатого потолка пузырили желтые потеки. Жидкий мертвящий свет растекался по камере из наддверной выбоины, в которую под расцарапанное оргстекло вмонтировали две тусклые лампочки. В самой двери, грубо обитой железным листом, проделаны два металлических окошка на уровне лица и паха. Напротив двери когда-то большое окно ныне заложено кирпичами. От окна осталась лишь узкая бойница на двухметровой высоте. За еле пропускающим дневной свет триплексным стеклом с самодельной форточкой для проветривания вморожена мелкая металлическая сетка с отогнутым краем. Между рамами бойницы лежали корки черного хлеба и апельсиновая кожура. Хлеб клевали птицы, а цедра, обдуваемая заблудившимся сквозняком, по замыслу сумасшедших, должна была ароматизировать камеру. Ни раковины, ни крана, ни туалета в камере не оказалось. По сравнению с палатой Сосинина новое жилище выглядело мрачным чуланом для ненужных вещей.
В углу камеры на панцирной сетке недвижим сидел единственный постоялец. Он уставился на Мозгалевского равнодушно, словно рассматривая стену сквозь прозрачный призрак.
– Привет, – небрежно процедил Мозгалевский, предугадав в новом соседе истинного психа.
– Добрый день, – после некоторой паузы ответил сокамерник.
– Ну? – Мозгалевский вопрошающим взглядом обвел камеру. – Я – Владимир, никого не съел и тебя не собираюсь. Не бойся.
– Вы тоже нормальный? – мужчина неожиданно резво соскочил с кровати. – Я думал, здесь все сумасшедшие.
– Недавно здесь?
– Девять дней. Один. Но мне сказали, что лучше одному, чем с больными. А вдруг раз – и вы. И нормальный! – радостно залепетал он. – Простите, что не представился. Меня зовут Петром. Петр Крук. Очень рад знакомству. – С неудержимым восторгом он стал трясти руку Мозгалевского.
– А где вода? Холодильник? – Владимир не без труда высвободил руку.
– Бачок с водой и стаканами стоит в коридоре. Если хочется пить, то надо просить персонал, чтобы вывели. А продукты свои, если, конечно, они есть, надо с вечера заказывать, чтобы с утра принесли на целый день. Неудобно, но, знаете, я уже привык. – Петр чудаковато усмехнулся.
– А передачи… – Мозгалевский не успел закончить фразы, как был вновь перебит щебетанием соседа.
– Раз в неделю разрешено, но в месяц не более двадцати пяти килограммов. Ко мне уже жена с дочкой приезжали, передали всего разного. Фрукты, печенье, сыр. Знаете, здесь не так уж и плохо кормят. Вчера котлеты давали с пюре, но вы, наверное, знаете. Кстати, вы курите?
– Здесь без курева, в натуре, спятишь, – словно про себя размышлял Мозгалевский.
– Курить здесь разрешено только в туалете. Спички и сигареты в камере хранить запрещено.
– Психи психам рознь, – вздохнул Мозгалевский, завистливо вспомнив Сосинина.
– Так вы не против, если я попрошу охрану вывести нас до ветру. – Крук захихикал и, не дожидаясь ответа, неуверенно постучал в дверь.
Верхнее окошко тут же отворилось, и заспанные глаза вопрошающе уставились на Петра.
– Вы не могли бы нас вывести в туалет? – интеллигентно замявшись, выдавил Крук.
– Покурить, что ли? – недовольно зевнул охранник, отпирая замок.
Первый из камеры вышел Крук, знавший дорогу, за ним Мозгалевский.
– Старшой, – Владимир вполголоса обратился к раскисшему в камуфляже охраннику, – меня сюда явно по ошибке засунули. Мы когда с Николаем Николаевичем разговаривали, то он…
– Иди уж, – тыкнул его в спину охранник. – Доктор придет, и все ему расскажешь.
Проходя мимо стола, расположенного поперек коридора, Крук весьма учтиво поздоровался с восседавшей за ним дамой средних лет.
– Прошу прощения, вы не могли бы дать мои сигареты и спички?
Дама раздраженно посмотрела сначала на Крука, потом на охранника и, дождавшись, когда тот кивнет, достала из открытой ячейки под номером камеры пачку «Мальборо» и спичечный коробок.
– Благодарю покорно, – светло улыбнулся Петр, заставив даму пробурчать нечленораздельное негодование.
Пройдя еще метров десять, они завернули за угол, тут же окунувшись в едкое зловоние нечистот. Дверь туалета без ручки, крючков и щеколды свободно гуляла в проеме. Справа от двери торчала металлическая раковина, а посередине две вмурованные в пол чаши Генуя, в простонародье именуемые парашей.
– Подержите, пожалуйста, – Крук всунул в руки растерянному Мозгалевскому сигареты и спички, суетливо приспустил штаны и уселся над чашей. – Очень извиняюсь, целый день терплю. Мочи нет, – закряхтел арестант.
Мозгалевский с отвращением отвернулся, судорожно прикурив сигарету.
