– Начинаю понимать, как ты здесь оказался, – больше сочувствия, чем усмешки прозвучало в устах Мозгалевского.
– Послушайте, эфир – это информационная среда, формирующая материю, – чеканил Крук. – Прошлое, настоящее и будущее – это информационные потоки, которые можно не только считывать, но и материализовывать. «Было», «есть» и «будет» находятся в одной временной плоскости. Хотя «временное» – это очень примитивное определение. Несколько лет назад ДАРПА, ну, то самое военное агентство США, о котором я вам рассказывал, выпустило сообщение, что технология путешествий во времени реальна, но тщательно охраняется спецслужбами, как вопрос национальной безопасности.
– Мне кажется, что я готов поверить уже во все, – Мозгалевский растер лицо руками.
– Во все поверить несложно, самое трудное поверить в Бога, поскольку для этого требуется беззаветное мужество и осознанное отречение от человеческой природы, которая существует лишь в нашем больном сознании. Кстати, за последний год американцы получили семьдесят секретных патентов, связанных с разработками Теслы…
Последние фразы ученого до Мозгалевского не долетели. Его воображение скользнуло в сонное забвение. Он уже не боялся ни ночных допросов Берии, ни его грядущей казни. Его не пугали ни тюрьма, ни дурка, ни смерть. Все это вдруг показалось фальшивым и надоевшим. Он отрешенно глядел вглубь себя, наблюдая, как догорает свеча, и ожидал рассвета, в который осталось лишь поверить.
На следующее утро после уколов и завтрака в камеру в сопровождении двух санитаров вошел солидный господин в белом халате. Голову его покрывала бесформенная плешь, которую он украсил остатками волос, липкими крашеными прядями разложенных на блестящей лысине. Золотые очки с маленькими стеклышками сидели на кончике носа. Он смотрел поверх них едкими глазками, раздраженно пожирающими все кругом. Сам он был сухопар, но пальчики имел короткие и толстые.
– Жалобы, просьбы? – скучающе процедил господин, рассматривая заусеницы на левой руке.
– Здравствуйте, – Крук сделал робкий шаг навстречу делегации. – Вы, наверное, представитель руководства больницы?
– Заместитель главного врача. – Господин наконец отвлекся от своих кутикул и без интереса взглянул на Крука.
– Я почему-то так и подумал. У меня к вам огромная просьба. Я подготовил письмо на имя президента, оно достаточно объемное и, самое главное, совершенно секретное, поскольку…
– Хорошо, отправим, – господин небрежно забрал из рук физика несколько десятков страниц, испещренных карандашом.
– А как я смогу? – Крук попытался заручиться гарантиями.
– В установленные законом сроки, – мужчина споткнулся о слово, прищурился, перебирая в голове возможные варианты, затем махнул рукой и вышел из камеры.
– Что это? – с удивлением спросил Мозгалевский, раздосадованный, что не успел прояснить свою судьбу. – Где ты хранил эти бумаги?
– Это мой последний шанс. Все, что я вам рассказывал, более детально изложено в этом письме. Кроме того, я прошу сохранить мои труды, изъятые при обыске. Даже если меня не оправдают, эта работа не должна погибнуть. Зачем я тогда жил?
– Блажен, кто верует, тепло ему на свете, – вздохнул Мозгалевский, заваливаясь на шконку.
Ближе к обеду дверь отворилась и на пороге замаячили санитары.
– На уколы. Только Мозгалевский.
– А я? – привстал с кровати Крук.
– Потом.
– Что-то случилось? – Владимир с опаской потянулся к выходу.
– Вопросы не задаем, – механически прочеканил сотрудник.
– Владимир, – окликнул сокамерника Крук, – если мы больше с вами не увидимся, пожалуйста, найдите мою младшую дочь. Ее зовут Верой. Вера Крук, ей пятнадцать. Скажите ей, что я не шпион, что честно служил науке и Родине. Вам она поверит, обязательно поверит, – в глазах у физика стояли слезы.
– Не кисни, Петя. Все будет хорошо. Сам все ей объяснишь. Я ведь сейчас вернусь.
– Передайте ей, пожалуйста, что я очень ее люблю. – Крук словно не слышал Владимира. – Очень вас прошу!
Мозгалевский махнул рукой и вышел на продол.
Когда он вернулся, камера пустовала. Не было даже матраца, на котором спал Крук. Лишь под шконкой валялся огрызок его карандаша. Владимир постучал в дверь, окошко открылось, замаячил вопрошающий взгляд.
– Где мой сосед? – Мозгалевский прильнул к двери.
Окошко молча захлопнулось.
