Дни текли в муторном ознобе. Мозгалевский просил отвести его к Швачкину, связаться с адвокатом или хотя бы следователем, позвать врачей или любое говорящее лицо. Все тщетно. Три раза в день уколы и два раза сортир. Он заикнулся о прогулке, но охранник отрезал, что это невозможно в связи с ремонтом двориков. В книгах отказали без объяснения причин. Он попытался сосредоточиться на воспоминаниях, но те были настолько ничтожны, одинаковы, больше гадливы, чем порочны, что мысли вновь соскальзывали в пустоту, замкнутую зеленым бетоном. Мозгалевскому вдруг подумалось, что ад подобен этому месту, где сознание покоится в пустоте, где ничего не происходит, а ты не можешь ничего сделать и ни на что повлиять. Вот что есть томление духа, вот что страшнее мучений и казней. Мозгалевский достал огрызок карандаша, оставшийся от Крука, и нацарапал на стене крестик. Ему вдруг стало немного спокойнее и теплее. Он перекрестился, попытавшись прошептать «Отче наш». Раза с четвертого у него получилось. Он испугался забыть молитву и нацарапал ее рядом с крестиком.
Владимир с благоговейным восхищением смотрел на свои граффити. Он даже не мог вспомнить, когда еще испытывал похожую гордость за свой труд. Мозгалевский зашептал молитву, затем еще раз и еще, переходя в полный голос, почти в крик. Пустота отступала, сердце наполнялось живительной радостью. Он рыдал и молился, наблюдая за собой из-под потолка камеры, и это не казалось ему странным. Так прошел час, а может быть, и два, пока обессиленный он не свалился на пол.
Владимир не очнулся, даже когда распахнулась дверь и недовольный визг потребовал его на выход.
– Куда? – сквозь забытье пролепетал Мозгалевский, поднимаясь с пола.
– Бог услышал твои молитвы, – заржал усатый выводной. – Главврач вызывает.
– Наконец-то, – облегченно вздохнул Мозгалевский, стряхивая дрему.
Приемная главврача находилась на одном этаже с кабинетом Швачкина. В тесном тамбуре сидела смазливая секретарша с разморенным взглядом и унитазного цвета зубами. Увидев Мозгалевского, она тут же сняла трубку и доложилась шефу.
– Следственно-арестованный пусть заходит, а остальные ждут в коридоре, – отчеканила секретарша, пропуская Мозгалевского в начальственный кабинет.
– Владимир Романович, добрый день, – из глубины огромной пустой залы поднялся маленький человечек в белом халате. – Проходите. Пожалуйста, присаживайтесь. Может быть, чай, кофе или коньячку в виде небольшого исключения?
– А ваш зам утверждал, что для нас алкоголь строго под запретом, – скептически заметил Мозгалевский.
– Николай Николаевич – ревностный блюститель правил. Но правила на то и правила, чтобы их иногда нарушать. К тому же, между нами говоря, Швачкин алкоголик, подшиваем его регулярно, не помогает – срыв за срывом. Вот он и боится даже на стакан смотреть. Сластолюбивая ленивая тварь наш Николай Николаевич. Видите, насколько я с вами откровенен, – хозяин кабинета плотоядными глазками ощупывал Мозгалевского.
– Можно вопрос? – Владимир хотел протянуть руку психиатру, но передумал и присел на ближайший стул.
– Конечно. Любой. Вам можно все. И, честно говоря, мне приятно с вами пообщаться как с человеком неординарным и вполне вменяемым, – то ли искренне, то ли с издевкой произнес главврач.
– Какое-то время я находился в одной камере…
– Палате, мой дорогой, палате, – по-отечески улыбнулся доктор.
– Пусть будет в палате. В палате с Петром Круком.
– О, вам больше не стоит об этом волноваться, – сладкоречиво взвился профессор. – Обещаю, что вы его никогда не увидите. Это оплошность персонала, который, не согласовав со мной, поместил вас вместе с человеком, представлявшим угрозу и для окружающих, и для себя. Хорошо, что вовремя спохватились и мы его забрали.
– Наоборот, я хотел бы просить оставить нас вместе, – робко возразил Мозгалевский. – Хороший, интеллигентный человек.
– Владимир Романович, сразу видно, что вы очень доверчивый и, простите, в людях разбираетесь так себе. Плохой человек предсказуем в расчете и жадности, а хороший, следуя сочиненным им самим праведным установкам, меняющимся от заблуждения к заблуждению, таит в себе зверя, способного в любой момент перегрызть вам глотку. Кстати, в аду много хороших людей, – профессор ласково подмигнул Мозгалевскому.
– И все-таки я бы очень хотел.
– Боюсь, это невозможно. Во время беседы с психологом Крук схватил со стола ножницы и бросился на женщину. Когда она вырвалась и начала кричать, он воткнул себе ножницы в сонную артерию. Смерть наступила мгновенно. Спасти его не удалось. Реактивный психоз. Такое бывает. Если бы приступ случился в камере, вряд ли бы наша встреча состоялась. Владимир Романович, не стоит принимать все близко к сердцу. То, что уже случилось, никто изменить не в силах, а то, что должно случиться, предотвратить невозможно. Зачем же тогда переживать.
– И что дальше? – в оцепенении выдавил Мозгалевский.
