— А собралы мы вас, дорогие товарищи колхозники, затем, шоб послухать, как воюют наши земляки, — несколько запоздало пояснил Устим. — О подвиге нашего тракторного бригадира Осокина Васыля Васыльича написано в газете. Ту статью в газете нам прочитает Яков Карпович…
Устим сел, а Цыганов поднялся, надел очки. Был он в том возрасте, который в годы больших войн берут в самую последнюю очередь. Над поблескивающими очками — кустики седеющих бровей, морщинистый лоб и широкая белая лысина. Цыганов глянул поверх стекол в зал, потом на Лесю, на Сергея, словно испрашивая у них разрешения. Начал читать. Голос у него глуховатый, но с четким произношением слов, и потому слышали его хорошо даже в самых задних рядах.
«…После жестокой артиллерийско-минометной подготовки фашисты бросили на наши позиции двенадцать танков и до батальона пехоты. Советские воины стояли насмерть. Они встречали врага ружейно-пулеметным огнем, гранатами, бутылками с зажигательной смесью… Один вражеский танк закружился на месте с перебитой гусеницей! Второй запылал! Четвертый!..
Но силы были слишком неравными. Ряды обороняющихся редели. Вот уже три фашистских танка «утюжат» наши окопы. Однако земля мерзлая, и завалить в окопах бойцов трудно. Тогда немецкие танкисты придумали «новинку». На малой скорости танк движется над окопом, экипаж открывает нижний десантный люк и строчит из автоматов, расстреливая всех, кто прижался к стенке или дну траншеи. После такого прочесывания мало кто уцелевает…»
Костя осторожно оглядывается. Тишина и глубокое, суровое внимание. Лишь дед Каймашников, затыкая рот шапкой, давился, не мог совладать с кашлем. На сцене тоже: Устим сосредоточенно курит, процеживая дым через черные большие усы, маленькие глаза утопают под мохнатыми бровями. Леся, застыв, смотрит в стол и, может, острее, ярче других видит, как идет в подмосковных снегах бой. Сергей, скрестив на столе руки, бегло оглядывает зал, ни на ком не задерживая глаз.
Цыганов неторопливо, проникновенно продолжал читать-рассказывать, очень тщательно выделяя запятые и точки:
