Почти сразу же она поняла, как ошиблась в своей запальчивости. Эту комнату обыскивали много раз, и вряд ли она найдет, что упустили брат или Скэммелл, но она была внутри, и её переполняло любопытство. Ей никогда не разрешалось заходить в комнату самостоятельно. Отец проводил здесь час за часом, далеко за полночь и, пока она собирала рассыпанные осколки, она думала, что же он здесь делал. Она размышляла, давали ли разбросанные бумаги и книги ключ, нет, не к тайне печати, а к тайне её отца. Почему христианин был сердит всю свою жизнь? Почему он был так зол на Бога, так жесток с его любовью? Стоя посреди комнаты, в которой стойко держался затхлый запах, ей казалось, что это тайна, которую тоже надо раскрыть, если она хотела быть свободной.
Она убирала весь вечер, покинув комнату только раз, чтобы украдкой пробраться на кухню. Взяла два яблока, хлеб и зажженную свечу, которой она могла зажечь толстые свечи на столе отца. Когда она вернулась в кабинет, Скэммелл, молча, стоял у двери и печально созерцал беспорядок. Он ободряюще ей улыбнулся.
— Становится чище.
— Я говорила, что смогу.
Она подождала, когда он уйдет, что он послушно и сделал. Она уже много раз чувствовала к нему жалость. Она была сильнее его и знала, что он приехал в Уирлаттон, ожидая слишком многого, а не просто погрузиться в невзгоды домашнего хозяйства, Она также знала, что до сих пор он желал её. Он неисправимо продолжал смотреть на неё похотливыми глазами, и она понимала, что если выйдет за него, он будет послушным и услужливым мужем. Но обмен своего тела на его угодливость казалось плохой сделкой.
Она зажгла шесть больших свечей и увидела прижатое к стеклу лицо Хозяйки. Хозяйка постучала по стеклу, спрашивая, что она думает делать, но Смолевка просто задёрнула толстые тяжёлые занавеси, заслонив жадное, сердитое лицо. От свечей и закрытых зашторенных окон в комнате стало душно. Она сняла нижнюю юбку, капот, поела, затем опять принялась за свою задачу.
Четверть бумаг представляли собой длинные беспорядочные эссе о Боге. Мэтью Слайт пытался проникнуть в сознание Бога, как Смолевка теперь пыталась постигнуть Мэтью Слайта. Она сидела на полу, скрестив длинные ноги, и хмурилась над его сжатым неразборчивым почерком. Он отчаялся в Боге, как в хозяине, которому невозможно угодить. Смолевка с удивлением читала о его страхе, об отчаянных попытках ублажить своего непримиримого Бога. Но ни строчки не было упомянуто о любви Бога, её не существовало для Мэтью Слайта, существовали только требования.
Большая часть бумаг, казалось, были математическими исследованиями, и она отложила их в сторону, наткнувшись на связку писем, которые обещали быть гораздо более интересными. Читая их, у неё было ощущение, что она подглядывает в чужую жизнь; эти письма уносили её назад к году её рождения, по ним она могла проследить жизнь своих родителей и узнать вещи, о которых они никогда не рассказывали ей.
Первые письма, датированные 1622 годом, поразили её. Письма от родителей её матери к Мэтью и Марте Слайт содержали не только благочестивые советы, но и упреки Мэтью Слайту, что он торговец бедный и должен работать больше, чтобы заслужить благосклонность Бога и преуспевать. В одном письме отказывали занять ему денег, заявив, что уже достаточно было предложено и намекнули, что ему надо проверить свою совесть и посмотреть, не наказывает ли его Бог за какие-либо грехи. В то время, в год её рождения, её родители жили в Дорчестере, где отец, она знала, был торговцем шерстью. Из писем очевидно, достаточно бедным.
Она читала письма, написанные в течение трёх лет, проскакивая абзацы религиозных советов, быстро прочитывая высокопарные новости, которые Джон Прескотт, её дедушка по материнской линии, сообщал из Лондона. Она дошла до письма, в котором Мэтью и Марту поздравляли с рождением сына — «основание великого празднования и счастья для всех нас». Она прервалась, попытавшись поймать ускользавшую мысль, и нахмурилась. Ни в одном письме не было упоминания о ней, кроме как общих обращений к «дитятям».
Письма 1625 года ввели новое для неё имя: Кони. В письме за письмом говорили о Кони: «хороший человек», «деловой человек», «Кони написал вам, мы полагаем», «Вы ответили мистеру Кони? Он заслуживает ответа», но ни в одном письме не было ни малейшего намека на то, почему мистер Кони был «деловым» для Мэтью Слайта или Джона Прескотта. В одном письме, очевидно после того как Мэтью Слайт съездил в Лондон, говорилось о «деле, о котором мы договаривались». Какое бы ни было дело, видно, оно было слишком важным, чтобы поручать его письмам.
