Слепчиевич добавляет, что Гачинович воспринимал террор «на русский лад», как средство пробуждения народа, хорошо усвоив заповеди Натансона: кровь царской фамилии, пролитая ими, еврейскими революционерами, необходима для очищения и просветления многогрешного русского народа.
Не было дискуссии и препирательств между нами— националистами и социалистами, — разве что немного спорили о методах революционной борьбы: большинство было за то, чтобы организовать народ и выжидать час, когда можно будет вступить в войну; а меньшинство настаивало на атентатах, опасаясь, что народ в таком ожидании уснет. Атентаты в их понимании — русском понимании — служили сохранению бодрствующего сознания в массах. Они не думали, что это раньше времени вызовет войну. В этом меньшинстве были в первую очередь люди из общества «Уединенье или Смрт», и был Гачинович. Не только сербское правительство, но и вожди национальной молодежи, такие как Скерлич, Стаич, Радулович, были решительными противниками атентата. Василь Грджич держался где-то в середине[343].
IV. БЕСЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ…Публицист В. Маркович утверждает, что 27 марта (9 апреля) 1917 года Владимир Гачинович пришел на цюрихский вокзал провожать Ленина в Россию[344]. Пассажиры пломбированного вагона — жалко было расстаться — тащили с собой подушки, одеяла и прочее барахло. По проторенному ленинскому пути в Питер вскоре ринулся и Натансон. Неужели Гачинович — если в нем была хоть капля национализма — не задумывался над тем, что в списках этого десанта и не пахнет славянскими фамилиями: Беляева (Урес), Вайнштейн, Гавронский, Кальян, Клюшин, Левинзон, Лункевич, Перель, Прошьян, Тенделевич, Фрейфельд… Устинов (Безземельный) среди них как белая ворона!.. Догадывался ли предводитель младобоснийцев о том, что скрывалось за личиной этих расчетливых циников? Куда же делся его национальный инстинкт, о котором так пылко пишет Слепчиевич:
Интимно, в душе, Гачинович был, без сомнения, социалист-революционер; самым дорогим для него слоем народа были «трудовые массы», рабочие и селяне. Когда после переворота 1917 года русские революционеры стали возвращаться в Россию с Лениным, Натансон позвал Гачиновича ехать с ними. По собственному признанию, он отказался только потому, что его русские друзья согласились ехать через Германию, в пломбированных вагонах, которые та предоставила им по своим соображениям. Его социализм не шел так далеко, чтобы принять услугу нашего ратного неприятеля. Его социализм был еще полон национального инстинкта и темперамента, так же как и его работа в народе была и осталась исключительно националистической. Что было бы сегодня, если бы он остался жив, можно гадать, одно только ясно: его лицо было бы еще мрачнее, а его грусть еще сильней, и был бы он еще намного левее[345].
Следует уточнить, что Натансон вернулся не вместе с Лениным, а позднее, 9 мая 1917 года, со вторым эшелоном эмигрантов — они тоже ехали в пломбированных вагонах. Но вслед за экзальтированной встречей Ленина в петроградской печати началась кампания его разоблачения как немецкого шпиона. И Гачинович мог напугаться, узнав об этом. Натансона встречали уже совсем по-другому. Его соратник В. М. Чернов достаточно откровенен:
