Однажды утром Шпилер, как бы походя сказал: «Интересно, у меня, кажется, нарастает лейкоцитоз». Потом он признался, что в последние дни у него немного повысилась температура. Видимо, начинался следующий приступ малярии. Шпилер принял атебрин и вернулся к работе. В то время он работал в хирургическом отделении и имел контакты с гнойными ранами. Вечером того же дня у Шпилера начался озноб, и уже очень скоро он, дрожа, лежал под одеялом и тихо стонал. Исходя из опыта мы решили, что это приступ малярии, и сказали Шпилеру: «Ничего, ничего, утром будет легче». Ночью меня разбудили стоны Шпилера. Он сказал: «Я не смогу это вынести». Я положил ему на лоб и шею холодные компрессы, но к утру температура не снизилась. В течение двух следующих дней температура не падала ниже сорока градусов. У больного появилась желтуха. Профессор Гауэр, специалист по тропической медицине из Берлинской академии, живший в нашей комнате, заметил: «Вероятно, это тяжелый приступ малярии. Согласен, что он неправдоподобно долго тянется, но мы должны продолжать лечение малярии». Тем не менее доктор Лоос, исследовавший под микроскопом кровь Шпилера, не обнаружил плазмодий. К тому же картина крови не соответствовала малярии. На третий день сам Шпилер с уверенностью сказал, что у него сепсис и появилось нагноение в области ребра — гнойник надо немедленно удалить. Конечно, об удалении ребра не могло быть и речи, но в месте, указанном Шпилером, мы обнаружили подкожную крепитацию и флуктуацию. Неужели он прав и это сепсис? Мы обратились за консультацией к русским. У нас было очень мало пенициллина, и он был нужен больному, который уже прошел половину курса лечения. Мы решили выждать еще один день — кто знает, может быть, в конце концов, подействует противомалярийное лечение? Но русский начальник госпиталя послал меня и своего заместителя во Владимир за пенициллином. Вечером мы вернулись, привезя с собой немного пенициллина и грамицидин. На следующее утро у Шпилера опух и покраснел межфаланговый сустав кисти. Это говорило в пользу диагноза сепсиса. Мы назначили больному пенициллин и сульфаниламиды. Две женщины, заведовавшие аптекой, отдали нам весь запас пенициллина, несмотря на то что он предназначался для русских больных. Начальник госпиталя послал своих подчиненных за пенициллином в ближайший университетский город. Из районной больницы пригласили хирурга. В наше распоряжение предоставили все наличные ресурсы. Но у Шпилера приступы озноба не прекращаясь следовали один за другим. Едва мы успевали удалить один абсцесс, думая, что справились с ситуацией, как возникал следующий. В течение двух недель хирург выполнил двенадцать операций, и даже вскрыл плевру, чтобы удалить абсцесс легкого. Все было тщетно. Впоследствии мы поняли, что Шпилер заразился, работая с больными, страдавшими гнойными поражениями.
Тем временем приближалась Страстная неделя. Мы уже понимали, что у нас нет никаких шансов спасти нашего друга. Однажды утром ко мне пришел русский врач доктор П. и со слезами на глазах сказал: «Доктор, доктор, как же неразумно вы поступили. Если бы вы сразу назначили ему пенициллин. Какая была от него польза другому больному?» Мы и сами все время задавали себе этот вопрос: был ли у нас шанс спасти доктора Шпилера, если бы не стали выжидать два или три дня, надеясь, что это все-таки малярия? Теперь же мы могли лишь констатировать, что инфекция зашла слишком далеко. Случай оказался безнадежно запущенным. Мучимые сомнениями и угрызениями совести, мы время от времени выходили во двор и прогуливались там. Я обычно выходил с доктором Ауингером. Под припекавшим весенним солнцем таял снег, но солнце и тепло не радовали нас.
Потом наступила Страстная пятница. Было десять часов утра. Койка Шпилера, отгороженная белой простыней, стояла в углу светлой палаты, у окна. Других больных в палате не было. В окно было видно светлое небо и бескрайнее снежное поле.
Больной лежал на кровати с приподнятым головным концом. Черты зеленовато-бледного лица заострились. Больной был без сознания. Волнистые волосы спадали на покрытый липким потом лоб. Веки прикрывали глубоко запавшие глаза. Я взял руку Шпилера в свою. По другую сторону кровати, у окна, стояла молодая русская дежурная медсестра. Она пристально смотрела на больного и, когда на лицо умирающего легла печать смерти, склонила над ним свое обрамленное светлыми вьющимися волосами лицо и положила тонкую ладонь на темные волосы усопшего. Лицо женщины, излучавшее жизнь, казалось алым в сравнении с зеленоватыми, холодными и застывшими чертами мертвеца. Сквозь стекла окна падал белый свет. Кровать слегка вздрогнула.
Казалось, что уязвленное в двенадцати местах тело сняли наконец с креста.
За несколько дней до своей кончины Шпилер чувствовал, что умрет. Но, как мужчина и как врач, он сражался со смертью до последнего дня. В четверг, после тяжелого приступа озноба, он сказал мне: «На этот раз смерть миновала, но следующего приступа я не переживу».
