На земле справа, рядом с их кустарным укрытием, я заметил пару импровизированных костылей и понял, что со сломанной лодыжкой или любой другой серьезной травмой ноги у них не было ни единого шанса. Они бы замерзли насмерть, идя от одного здания к другому, не говоря уж о том, чтобы добраться до города.
Шагнув в остатки лагеря, Дилан расстегнул одну из сумок.
– Здесь еда, – произнес он, доставая пустую коробку, – и еще рецептурные обезболивающие, фотографии, кухонные принадлежности. Они не из отеля. Скорее всего, пришли из города.
Не понимаю, как ему удалось так хладнокровно озвучить свои наблюдения.
Я посмотрел на Томи. Обычно у нее всегда находилось что сказать, но сейчас она просто смотрела вдаль.
Подхватив обе сумки, Дилан перекинул их через плечо.
– Во всяком случае, мы нашли немного еды, – заметил я.
– Да, немного консервированного лосося, овощей, скумбрии. Еще есть содовая. – Дилан снова заглянул в сумки, стараясь не смотреть на тела и говорить беззаботным голосом. – У них даже есть пакетики с мармеладками «Харибо» и чипсы. Это хорошая новость.
– Значит, люди бежали из города, – проговорила Томи.
В каком-то смысле она произнесла то, о чем мы все думали, но боялись сказать вслух.
Кивнув, словно подтверждая для себя суровую истину, она развернулась и пошла к дороге, оставив остальных справляться с отчаянием самостоятельно.
Я предложил Дилану взять одну из сумок, но он отказался.
Потом и мы покинули это ужасное место.
Томи молча отвезла нас обратно в отель. Формально мы нашли то, что искали, но трудно сохранять оптимизм, когда видел такую убийственную потерю надежды. Раньше мы боялись думать о том, что лежит за пределами нашей территории, поскольку слишком страшно получить ответ «ничего».
Раз или два мне в голову приходила мысль: неужели самоубийство – не так уж и плохо, учитывая обстоятельства? Хотел ли я увидеть, где мы – и человечество в целом – закончим свой путь? Хотел ли я увидеть, насколько все станет хуже, прежде чем хоть что-то станет лучше, и то если станет?
Но мысль о самоубийстве всегда была мне не по нутру. Пока я могу приносить пользу, я останусь. Я не стану добровольно отказываться от жизни. И все-таки я никогда не позволял себе думать плохо о тех, кто решил, что хватит и сил терпеть больше нет, потому что так оно и было. Это было бы уже слишком. Когда падали ядерные бомбы, ведь и я мог бы находиться в Сан-Франциско или в Миссисипи с моими родителями, но я оказался не там, а в одном из немногих мест, избежавших всеобщего разрушения. И мысль о том, чтобы, поддавшись отчаянию, увеличить своей смертью общее количество смертей, казалась мне какой-то неблагодарной.
Я несколько раз хотел спросить Томи, все ли у нее в порядке, но чувствовал, что у нее нет настроения разговаривать со мной. У меня плохо укладывалось в голове, что самоубийство двух человек может расстроить больше, чем смерть тех двоих, которых она убила лично.
Все еще держась за пульсирующий разбитый нос, я наблюдал, как она ведет машину, и вспоминал, как она кивнула там, на поляне. Она кивнула себе, прежде чем уйти с поляны, и это было мрачное предвестие. Кивок. Значит, вот и все. Кивок.
Вчера, когда мы вернулись, группа была предоставлена сама себе. Казалось, мы все избегали друг друга. Даже в ресторане почти никто не разговаривал. Семьи и женщины, державшиеся вместе, выглядели нормальными. Но не те люди, с которыми я был близок.
Сразу по возвращении я лег спать и проспал всю ночь, но сначала Таня подтвердила, что нос у меня не сломан. Томи осталась ночевать в моем номере, чтобы присматривать за мной на случай сотрясения мозга.
Сегодня я беседовал с Петером, одиноким мужчиной лет сорока, которого раньше ошибочно принимал за француза, но теперь я знаю, что он немец. Он согласился поговорить, но только в своем номере. Вещей там было мало, зато комната содержалась в идеальном порядке. Я никогда раньше не видел такого бледного обветренного лица, как у Петера: оно будто вырезано из твердой горной породы.
Таня согласилась присутствовать в качестве переводчика и записывать его ответы, поскольку Петер отказался от беседы на английском языке (хотя я знаю, что он говорит по-английски).
Я отредактировал записи Тани, и вот что получилось:
Я: Так ты живешь в этом отеле один?
Петер: Да. Вряд ли в этом есть что-то плохое.
Я: Нет, конечно нет. А раньше где жил?
Петер: В Ораниенбурге.
Я: Где это?
Петер (
Я: Ладно, а кем работал?
Петер: Я детский психолог. В основном помогал адвокатам при допросе детей-свидетелей.
Я не ожидал такого ответа, и моя уверенность пошатнулась. Таня на секунду перестала записывать и повторила мне ответ по-английски.
Петер: Что-то не так?
Я: Ничего, извини. Просто всегда интересно узнать, какой жизнью люди жили до того, как оказались здесь. Почему ты приехал в отель?
