– Да. Сказал, что в этот день она умерла. Что скучает по ней. Вспоминал, как хорошо она пела. Что голос у нее был глубокий, с хрипотцой, как у соул-певицы. Когда она пела – белокурая худышка, – все слушали, затаив дыхание. У вас в семье всем вроде как медведь на ухо наступил, а она – исключение.
Натан улыбается.
– Еще он сказал, что дела пошли из рук вон плохо из-за наркотиков.
Натан мрачнеет, поджимает губы.
– А про то, что выгнал ее из дома, не вспомнил? – сурово спрашивает парень, глядя мне в глаза. – Сменил замки и вышвырнул ее вещи на газон! Она ползала на коленях, умоляла, но он не пустил обратно!
– Что-то упомянул, – тихо говорю я.
– Упомянул? – Натан почти задыхается от возмущения и выдает тираду из давно заточенных в душе слов. – А он говорил, что ей некуда было идти? Неоткуда ждать помощи, негде жить, ни друзей, ни родственников не осталось. Знаешь, что она сделала? На свой день рождения – ей тогда исполнилось двадцать два – купила какое-то дешевое ширялово у дилера и впрыснула все разом. Ушла в забвение и там осталась. Об этом он упомянул?
Я киваю.
Натан умолкает. Потирает затылок. Тяжело вздохнув, продолжает:
– Никогда не говорил о ней. Ни со мной, ни с мамой. Будто Наташа – чертово привидение, будто и не было ее вовсе. А потом встречает тебя в баре и, пожалуйста, выкладывает всю историю нашей жизни, – от парня исходят волны гнева и обиды.
– Ну незнакомке рассказать легче. Да еще за выпивкой. У нас у обоих языки развязались.
Помню, сидела, вся на нервах, колени тряслись под столом, каждую минуту проверяла мобильный, вдруг Лори позвонит.
– Что вы делали потом?
– Ничего особенного, – пожимаю плечами. – Досидели до закрытия, попрощались и разошлись. На этом все.
Остальное Натану знать необязательно.
…Майк обнял меня, мы стояли, покачиваясь: оба грустные-несчастные, но и воодушевленные тем, что выговорились. Мне даже на миг почудилось, что рядом папа, кто-то, кто готов выслушать… и вдруг Майк меня поцеловал. Губы морщинистые, сухие, кислый привкус виски. Он обнимал меня так, будто я спасательный круг какой-то. Мне стало стыдно: на тридцать лет старше, женат… Я замерла, не дыша, и хотела только одного: чтобы это поскорее прекратилось.
Я вырвалась, обтерла губы – оскорбленная, злая на себя и на него, – и выбежала из бара. О том, чтобы вернуться в отель к Лори, и речи не было – она уже спит, пахнет дорогим кремом и свежей мятой зубной пасты. Я, спотыкаясь, бродила по пляжу, пока не свалилась в пьяном беспамятстве на какой-то шезлонг. Проснулась уже на рассвете: во рту как сухой глины насыпали. Мне стоило поторопиться, я еще успевала в аэропорт. Но вместо этого я уползла в тень, упиваться жалостью к себе, а Лори пришлось лететь одной…
Натан смотрит на зеленую воду бассейна. Из отеля доносятся музыка, голоса, смех.
– Зачем он полетел? – в голосе парня сожаление. – Даже если приехал в аэропорт, мог отказаться. Позвонил бы, сказал, что заболел. Почему же он полетел?
– Не знаю.
Я представила, как Майк забирается в кабину: еще не протрезвел, душа разрывается от горя. Почему он не подумал о жизнях пассажиров?
Натан говорит:
– Ты услышала о крушении в новостях, увидела фотографию пилота, наверняка узнала.
Я киваю.
– Ты никому не рассказала о встрече в баре.
– Нет, – я смотрю себе под ноги. – Что толку? Это все равно не помогло бы их найти.
Замолкаю на минуту, потом выдаю:
– И вообще дело не в этом… Мне было стыдно. Я винила себя, – сглатываю ком в горле и собираюсь с силами. Хочу сказать вслух то, что меня так давно мучает. – Если бы не я, Майк Брасс не сел бы в самолет с похмелья и пассажиры остались бы живы. Моя сестра была бы жива.
Натан долго на меня смотрит, скользит взглядом по лицу.
– Ты ошибаешься, – говорит он тише прежнего, но уверенно. – Он сам зашел в тот бар. Сам заказал виски. Выпил тоже сам. Не смог с собой совладать – в этом они с Наташей были похожи. Вот почему он не говорил о ней, не мог смириться с тем, что дочь пошла в него – оба не знали меры! – Он качает головой. – Это не твоя вина, Эрин: он все равно напился бы, с тобой или без тебя.
Слезы застилают глаза. Как я хотела, чтобы кто-то сказал: это не твоя вина. Неожиданно для себя делаю шаг вперед и обнимаю Натана, кладу голову ему на грудь. Слезы градом катятся по щекам.
Парень замер, чувствую, как быстро бьется его сердце. Мгновение спустя он обнимает меня в ответ: осторожно гладит ладонями по спине, будто успокаивая встревоженное животное.
В груди вспыхивает жар – не понимаю, что со мной, знаю одно: мне приятны его объятия, нравится тепло твердых сильных рук и землистый запах его тела.
Через пару секунд он разжимает объятия, делает шаг назад и засовывает руки глубоко в карманы.
– Мне пора, – говорит он, опустив взгляд. – Мама в больнице одна.
Я согласно киваю, вытирая лицо.
Он уже уходит, а я вдруг зову:
– Натан?
Он поворачивается, смотрит на меня.
– Я хочу еще раз поговорить с твоим папой, – я замолкаю. – Он один знает, что случилось.
Парень молчит.
– Прошу.
В конце концов он кивает:
– Иди, если надо. Но ответ ты уже получила.
– Какой ответ?
