Уже к вечеру в Литовский замок приехал Азвестопуло с распоряжением товарища прокурора. Горемыкин приказывал перевести заключенного Лыкова для его безопасности в камеру временного содержания Литейной части. Алексей Николаевич провел там две недели в январе, пока истекал срок кассации. Теперь он вернулся в часть. От нее было недалеко до здания судебных установлений. Кроме того, сыщик попал в одиночку, где его труднее было бы убить.
В кабинете пристава Четвертого участка Литейной части Лыкова ждали двое. Рядом с полицмейстером Второго отдела полковником Григорьевым сидел полковник ОКЖ Запасов. Алексей Николаевич улыбнулся доброму приятелю, но тот был суров.
– Что случилось, господа? Почему вы такие мрачные? Завтра суд, надеюсь, по его итогам меня оправдают.
– До итогов надо еще дожить, – огорошил заключенного Дмитрий Иннокентьевич. – А тебя только что чуть не зарезали…
– В первый раз, что ли?
Полицмейстер, тоже старый знакомец сыщика, укоризненно проговорил:
– Ай-ай, удивительное легкомыслие. Нынешний случай из ряда вон.
– Почему, Георгий Николаевич? Когда тебя пытаются зарезать, это всегда из ряда вон.
– А вот послушайте, что скажет вам Дмитрий Иннокентьевич. Я как узнал, сразу телефонировал прокурору. Поэтому вы здесь.
Лыков отвесил полупоклон:
– Благодарю за заботу. Но в чем, собственно, дело?
Запасов начал напряженным голосом:
– Нападение на тебя и убийство Тольха связаны между собой…
– Это очевидно.
– Не очевидно другое: кто заказал их и для чего.
– Жандармы выяснили главаря? – насторожился сыщик. – И кто он?
Запасов спросил, почему-то нервничая:
– Ты слышал фамилию Альбин?
– Нет.
– А Белоглазов?
– Тоже нет.
– Так знай: этот господин Альбин-Белоглазов заинтересован в твоей смерти. И он гораздо опаснее, чем все британские нефтедобытчики, вместе взятые.
Лыков устроился на стуле поудобнее и попросил:
– Расскажи мне о нем.
Дмитрий Иннокентьевич положил ладонь на лежащий перед ним лист бумаги и начал говорить по памяти:
– Настоящая фамилия его – Цемах. Он важный человек в боевой организации РСДРП, правая рука Никитича, то есть Красина.
Лыков воскликнул:
– Даже так? С Красиным я познакомился в тысяча девятьсот третьем году. Серьезный оказался[149].
Жандарм нахмурился еще сильнее:
– Альбин похлеще будет. Знаешь, как он сбежал из Ростовской тюрьмы, спасаясь от виселицы? Приятели с воли передали ему деньги на подкуп стражи, крупную сумму. Но ее похитил поляк-эсдек, сосед по камере… Чем обрек коллегу по революции на смерть.
– Вор у вора дубинку украл, – хмыкнул Григорьев. – Ну дают товарищи!
Запасов продолжил:
– Так вот, чтобы было понятно, кто такой Альбин. Лишившись денег, он подговорил уголовных устроить групповой побег. И у них получилось. Альбин-Цемах лично связал надзирателя, отобрал ключи и отпер камеры на этаже. В результате драпанули сразу два десятка человек, с оружием. Через главные ворота они выбежали на улицу, а им навстречу отряд драгун. Беглецы огнем рассеяли конных и скрылись. В тот же день большинство из них поймали, но только не Альбина.
Алексей Николаевич терпеливо слушал, понимая, что приятель не просто так рассказывает ему подробности.
– Второй побег он совершил из Новгород-Северской тюрьмы. Перепрыгнув с поленницы дров через стену высотой две сажени. Перед этим товарищ Артем – очередной псевдоним бомбиста – обаял всю тюремную администрацию. Он очень ловкий человек, пролезает в душу без масла. Так вот…
Полковник бросил взгляд на бумагу:
– Перевозка оружия из Австрии, участие в баррикадных боях на Пресне, руководство мастерской по фабрикации бомб – перечень его подвигов. Самое гнусное, что именно Альбин по поручению Красина изготовил для эсеров-максималистов те бомбы, которые взорвались на Аптекарском острове. Из-за чего тогда погибло более тридцати человек.
Тут и Лыков помрачнел. Он вспомнил страшные картины разрушений на даче министра внутренних дел. Искалеченные тела, оторванные конечности…
– Бомбы такой силы максималисты сами делать не умели, – продолжил Запасов. – И эсдеки вручили боевикам Соколова-Медведя подарок: взрывные заряды из кизельгура. Короче говоря, по этому негодяю давно плачет виселица. Мы получили агентурные сведения, что именно Альбин приказал Шкваркину зарезать Тольха. Он где-то здесь, в столице.
– А покушение на меня ему зачем?
– Подумай сам. «Перекрасочную мастерскую» обнаружил ты. Скорее всего, Альбин-Цемах не просто в Петербурге. Он сидит под чужим именем в Литовском замке, в шаге от тебя. И заметает следы, ведь для него речь идет о жизни и смерти. Так что… в Семибашенный тебе возвращаться нельзя.
– Теперь понятно, – кивнул Лыков. – На все время суда я спрячусь здесь, в участке?
– Точно так, – подтвердил Григорьев. – Мы приставим к дверям вашей камеры караул. На Литейный и обратно будете ходить под усиленной охраной. Встречи – только со знакомыми. Убирается в камере полицейский служитель. И так – сколько понадобится.
Бывший статский советник поежился:
– Плохие новости. «Иваны» еще куда ни шло, там каждый сам по себе. Но целая политическая партия, да еще с кизельгуром…
