Еще Луви ясно видела свою первую заметную морщинку. Она пролегла, как борозда на пашне, рассекая лоб и переносицу на две части. Словно лицо расходится по швам. Наверное, это инстинктивный страх потерять безусловную силу красоты и молодости, что открывает в этом мире многие двери. Но Лу любит её морщинку. И любит Луви. Быть может, этого достаточно?
Когда они только познакомились, Лу никак не мог задать один вопрос: почему? Её не насиловали родственники. Она не копила деньги на лечение престарелой матери. Луви никогда не выгоняли из университета – диплом филологического факультета валяется где-то в стопке журналов двухлетней давности. И нет, она вовсе не пытается создать многомиллионный капитал. Нравится ли ей? Не больше, чем Лу нравится ковыряться в чужих экскрементах с образовательной целью. Это просто работа, которая подходит. За неё неплохо платят, поэтому Луви и Лу ни в чем не нуждаются.
И уж точно это не будет длиться вечно.
Луви пришла домой за пару часов до ужина, нагруженная пакетами и кульками. Она так и не взяла те зеленые чашки и пушистые полотенца, зато купила три упаковки муки, брусочки сливочного масла, мед, шоколад, молоко и крошечные порционные пакетики ванили.
Лу изобразил что-то среднее между инфарктом и инсультом, получив после тяжелого дня практики медовое печенье в шоколадной глазури и чай с молоком.
– Давай, заканчивай уже с коммерческим сексом, и открывай настоящую семейную кондитерскую. Будешь красивой толстой женщиной с волосами, вечно усыпанными мукой.
Луви смеялась, но где-то глубоко внутри себя отвечала без тени улыбки: в этом есть смысл.
Они выключили весь свет, чтобы смотреть в окно без штор, закидывать голые ноги на кухонный стол и макать пальцы в банку с медом. Прямо напротив их квартиры – окно спальни брата и сестры. Эти двое обожали смотреть на Луви и Лу, на их смазанные тени, двигающиеся все быстрее и быстрее на подоконнике, стуле или хотя бы том же кухонном столе.
Луви пролила мед, уронила на пол банку. Лу ступил на скользкое стекло и упал на Луви. Руки утонули в липкой медовой луже, а в окне напротив зажегся свет – маленькая настольная лампа в красном абажуре. Брат и сестра сидели на постели, поджав ноги, и смотрели, смотрели, смотрели.
Смотрели, как Луви целует плечо Лу, а спустя какую-то долю секунды цепляет зубами его кожу и тут же отпускает, чтобы сделать короткий – такой необходимый – вдох. Смотрели, ка Лу перевернул её на живот, как она осторожно коснулась сосками засахаренной глади холодного пластикового стола, как легла щекой туда же, закинув руки за спину и цепляясь за Лу. Открывая рот, размыкая слипшиеся губы, чтобы снова и снова дышать, или кричать, или говорить что-то вроде «Только быстрее, только быстрее!», она чувствовала горько-сладкий мед и скрип сахара на зубах. Её волосы налипли на шею, её пот тут же застывал медовой коркой на коже, её Лу не останавливался и ни о чем не думал, просто был там – и в ней.
Брат и сестра смотрели, смотрели, смотрели. Если бы в кромешной тьме и тенях не зашторенного окна можно было увидеть хоть что-то, они бы увидели.
Но по-настоящему смотреть могли только Луви и Лу.
Лу часто шутит, что жизнь похожа на вязание носков. Качественное исполнение и того, и другого требует массы сил и времени. Отвлекаешься по пустякам – теряешь петли. С одной стороны, вязание носка кажется бесконечным делом. С другой стороны, и носки, и жизни когда-нибудь заканчиваются. Как правило, крутым спуском от пятки к кончикам пальцев, а потом куда подальше.
Вязать носки, шарфы, да все, что угодно и как угодно – занятие для домохозяек средней руки. В их расписании оно стоит где-то между опрыскиванием фикусов и развешиванием стиранного постельного белья. То есть, где-то между «ничем» и «чуть более полезным ничем». А Лу – интерн. Будущий врач. Возможно даже, сколько-нибудь великий будущий врач. Сначала дополнительные занятия в школе, репетиторы по биологии и химии, затем университет и сотни вызубренных конспектов… Потом появилась Луви. И Лу начал вязать. Занимая руки, отпускал голову. Поначалу он вязал только в ожидании Луви с вечерних съемок. Но она сменила расписание, и вязание плавно переместилось в те редкие дневные часы, когда не нужно было копаться в больных телах и внимательно слушать жалобы пациентов.
Когда приятель с соседнего потока присел рядом с Лу в ординаторской, тот как раз только-только начал вязать очередные теплые носки.
– Есть разговор и просьба.
Шерсть такая мягкая, пушистая, податливая. Как если бы Лу взялся вязать из жил и шкурки еще живого белого кролика.
– Мне предложили работу в одной порнушке. Не в смысле сниматься, конечно. Нужно сидеть в комнате и помогать девочкам приводить себя в порядок при необходимости. Ну, ты понимаешь.
Скорее всего, эти очаровательные кроличьи носочки точно по ноге Луви осядут там же, где и все остальные вязанные вещи – на верхней полке кладовки, в большом черном мешке для мусора.
– Это будет в выходные. И суббота, и воскресение.
Петля за петлей, петля за петлей.
